karwell: (работа идет)

Когда старое время подходит к концу, сперва неуверенно, а потом все больше и больше город заполняется елками. Сперва они практически неуловимы: тонкое зеленое перышко на стоптанном мраморном полу метро, жидкие веточки, невесть как появившиеся на асфальте, а потом елки становятся все гуще, выше, и наконец зеленые ветки начинают смыкаются над самой головой. Тогда не зевай, Сказочник. Где бы ты ни был, как бы ты ни спешил, но если рядом с тобой раскинется огромная невесть откуда взявшаяся ель, подойди и шагни под ее колючий полог. Там, в глубине, где темно и сильней всего пахнет хвоей, там оно и прячется. Отслаивается от ствола, облетает коричневатой чешуйкой, обжигает внезапным бенгальским огоньком, шелестит фольгой, звенит в ушах. Что? Новое время. Оно начинается там, где закончилось старое, и куранты с шампанским здесь ни при чем. На что оно похоже? Ни на что не похоже. Для всего мира ты просто стоишь и не двигаешься, может, с глуповатой улыбкой, может, с совершенно спокойным лицом. А если в это время едешь в поезде или несешься по хитросплетениям метро, люди просто решат, что ты задремал в пути.  Не бойся: Самую Большую Ель никто не увидит, кроме тебя. И что бы ты ни делал там, здесь это незаметно. Почти незаметно.


Когда ты зайдешь под ее покров, она сомкнется над тобой, словно обнимет. Я не знаю, может, у кого-то вырастает красавица-ёлка в бусах и огоньках, украшенная сияющими шарами и бантами, вполне возможно. Моя - всегда одна и та же. Она сумрачно уносится под небеса небывало высокой макушкой, ее нижние ветви, практически кружевные, невесомые, с осыпавшимися иголками, мельтешат перед глазами и царапают лицо, а у самых корней пахнет холодом, сыростью и мхом. Не помню ни мороза, ни снега, ни льдышек на зеленых лапах. Она стоит как полуночная крепость, как будто в ее ветвях прячутся непрозрачные игольчатые звезды, она врастает в небо и теряется там, особенно если смотреть на нее снизу. Самая Большая Ель в мире равнодушно ждет, когда я прикоснусь к ее стволу. Тогда запускается новое время. Я вдыхаю ее лесной, посторонний для города запах -  и жду. Все изменяется, не быстро, но неотвратимо. Сперва некоторое гудение, наверное, это кровь у меня в ушах, потом как будто по ветвям веет ветер - становится холодно, земля замирает, мир стремительно закручивается вокруг стержня - ствола огромной ели, зеленый лапник беспокойно раскачивается, под полог залетают мелкие льдинки, холодные ледяные искорки,  это означает, что время пошло. Потом в глубине под пологом начинается что-то мне неведомое, как будто открывается некий ход, а меня выбрасывает из просторного и пустого буро-зеленого шатра вышиной в полмира. Я открываю глаза за пять секунд до того, как вагон метро примчится на мою станцию. Иногда прохожие трогают меня за рукав куртки: с вами все хорошо? вы в порядке? Иногда вокруг никого, я не сразу узнаю улицу, на котором меня застигла Самая Большая Ель в мире. . .  С этой секунды мир живет по новому времени, влажному, холодному, только что отродившемуся от исполинского дерева.


Друг мой Сказочник, коль скоро ты причастен к нашему тайному неведомому братству! Ты-то знаешь, какие мы ненадежные и странные люди, как ничего не можем твердо обещать, как всегда готовы принимать упреки родных и близких. А что еще делать, если  в любой момент перед тобой открывается некая дверь - и ты уходишь туда и уже недосягаем для коммунальных обид, рабочих моментов, всеобязательных отчетов и нервных срывов? А потом она закрывается за тобой уже с другой стороны, и ты погружаешься в мир, из которого ушел всего каких-то пять минут назад, только здесь-то прошла неделя. И все же невозможно противиться зову из-за двери, невозможно не уйти туда - и невозможно не вернуться обратно с ворохом бесценной добычи, даже если для всего мира твои сокровища - всего лишь битая посуда, старая ветошь, смешные и глупые игрушки. С точки зрения мира, не о чем и говорить. Но некоторым из нас везет - находятся те, кто желает слушать их истории. Большинство обречено на неизвестность и довольно скудное существование. Счастливцы могут иной раз встретить друг друга и окликнуть друг друга сквозь туман. Иной раз ты говоришь с человеком, ощущаешь его теплое дыхание, крепкое рукопожатие - и даже не знаешь,  кто он, как выглядит, сколько ему лет. Зато отлично знаешь, чем он дышит, о чем думает, что любит. Сказочник, запомни. Ее звали Маджента. Мы встречались в кафе, где три ночи в месяц сходятся те, кто спит без сновидений, и те, кто спит вообще. Никто среди наших не знал больше нее о ножах и об оружии. Она жила на берегу моря, в белом городе,  открытом всем ветрам. Она умела вызывать Хозяина Ножей и задавала ему вопросы. Она могла говорить с клинками, и те отвечали ей. Она знала толк в договорах, и фэйри не чуждались ее. У нее отлично получалось обрисовать словами детскую жизнь в простом южном дворике - виноград на балконе, перстеньки из цветной проволоки, самострелы у мальчишек - и тайный Всеключ, и Алатырь-камень. Куклы и кукольных дел мастера, о которых она говорила, и по сей день находятся между людьми. Сказочник, запомни, ее звали Маджента. Она ушла в начале года. Думаю, новое время, отстранившееся от Самой Большой Ели, захватило ее в своем прозрачном потоке - и… не знаю, что увидела она там, куда привела ее дорога. Мы же никогда не встречались, только окликали по сказочным тайным именам сквозь туман да крепко стискивали руки друг другу: ты где? Я здесь.  А теперь где?.. Мы здесь, а она уже за пределами времени. И теперь все ее сказки наполняются новым, особым смыслом, новым временем, теперь они стали самоцветными, покачиваются и звенят в темноте ветвей Самой Большой Ели.

Этой зимой в моем городе отчего-то все время пахнет морем. Сырой теплый соленый ветер, словно бы заблудившийся в пространстве, это не наша, не северная зима.


===========

Когда-то давно она пришла и внезапно подхватила нашу игру с Максом, Маркизой и Никитой. Теперь будем сплетать венок в ее память. Правила плетения венка сказок: каждая последующая сказка начинается с фразы, завершающей предыдущую. В текст непременно должна быть вплетена цитата из предыдущих сказок венка. О чем будет следующая сказка - Бог весть. В этот - еще и из любых сказок Мадженты. Если венок не будет подхвачен, я доплету его. Тогда в нем будет 7 сказок. Если будет - тогда всякий сказочник, желающий почтить память Мадженты, волен вступить в игру...

Маркиза-Вейзе-Ника-Кэроль-Танда-Макс ...
karwell: (ушел в себя)
[livejournal.com profile] magenta_13, друг мой! Светлая память тебе, сказочник!
Мы увидимся! Непременно увидимся!
karwell: (с ложкой)

Когда наступает вечер, и от поверхности озера поднимается туман, белый, мокрый и густой что твое молоко, бабка Сайлия кряхтит и запирает дверь. Если кто из старших внуков забыл выскочить на двор, ну что ж, пусть терпит - или пристраивается к ведру вместе с маленькими. Но уж тогда точно наутро ему это ведро выносить и мыть, без всякой очереди. Обидно сидеть в душной темной хижине, когда еще почти светло и можно побегать по бережку, поплескаться в прохладных  мелких волнах тихого озера. Круги расходятся по вечерней воде, рыбы ловят мошек на озерной глади. Бабка Сайлия и днем-то не рада, что малыши тянутся к озеру, и ни за что не отпускает их одних - кто-то из старших непременно присматривает за  веселой стайкой, особенно за Коруллом: этого дурачка всегда тянет на подвиги. Но вечером к озеру - Боже упаси!  Иногда из-за закрытых дверей слышен плеск и странное протяжное ржание. Это келпи вынырнул из вод и гуляет по прибрежному лужку, а домишко-то всего в паре шагов.

Read more... )
karwell: (снег идет)



Белая простыня колыхалась на ветру.  Тяжело хлопали мокрые края, капли срывались и падали на траву. Отжали, мягко говоря, неважно, зато выстирали на совесть - и ветер юлит, подкидывает набухшее по краям влагой льняное полотно. Чулки и рубахи свисают с натянутой между деревьями веревки, гудят пчелы, пахнет полынью и дроком. Шмель садится на край полотенца и неторопливо сосет влажную ткань. А в темной листве круглятся белые яблоки, наливаются, ждут августовских ночей, чтобы падать в траву.

Read more... )

karwell: (работа идет)
Ко дню Многоуважаемого шкафа. В Заповеднике сказок.


Когда моя прабабушка в первый раз вошла в шкаф, меня еще не было. То есть и не могло быть, потому что прабабушка была девочкой. В альбоме сохранилась ее фотография - у моей прабабушки были надменные глаза, насупленные брови и непомерный бант, вырастающий откуда-то за затылком. Бант нависал над прабабушкой. Прабабушкины брови и взгляд ясно говорили, что будь ее воля, недолго бы этому гадскому банту царевать.

И? )

karwell: (снег идет)

Как всегда, вечером, когда господа отправлялись спать, девочки шли в кухню, запасали дрова и растопку на завтра, а потом поднимались к себе на чердак. Но иногда Джина останавливала их и говорила: ну что, мыши, сегодня повеселимся? Экономка к тому времени уже удалялась, так что Джина могла не особенно смущаться, ставила чайник, доставала из комода сыр, хлеб и что осталось от ужина, себе наливала пива, девочкам - бледненького, спитого чая. Они садились у стола - Абигайль скромно благодарила за угощение, Черити молча улыбалась - и все вкушали вечернюю тайную трапезу. Если миссис Гернатт и подозревала о такого рода пирушках, с девочками она об этом никогда не говорила, а с Джиной и подавно. Абигайль долго боялась, что участвует в чем-то запретном и неправильном. А Черити пожимала плечами: если миссис Джине охота потешить свое доброе сердце, чего ж в том дурного? Она же с нами делится собственным ужином, не чьим-то еще! Так что в конце концов и Абигайль перестала смущаться, протягивая руку за еще одним куском. Есть ей хотелось всегда, что правда, то правда.

Read more... )

После еды Черити протянула Джине сверточек из кармана фартука, Джина, опасливо оглянувшись на дверь - не ровен час появится Гернатт, бережно взяла его и сунула куда-то в укромное местечко на комоде. Потом набила и раскурила крохотную глиняную трубочку и махнула девочкам - мол, что стоите! Убирайте все и - брысь наверх.


Абигайль попала в этот дом почти случайно. Ее заметила Черити, когда Абигайль переминалась с ноги на ногу на пороге кухни, не решаясь спросить у строгой кухарки, не нужны ли в этом доме служанки... на любую работу. Черити, заляпанная жиром и сажей, мигом вскинулась из-за плиты, обтерла руки о замызганную тряпку поверх фартука и заверещала “Нужны служанки! Нужны, миссис Джина! Миссис Гернатт сама говорила!!!” Так Абигайль и оказалась в доме, а всех-то ее пожиток - платье, в котором пришла, вязаная шаль и шкатулка с розанами и певчей птицей. Шкатулка вся поцарапана, лак с нее почти слез. Лежат там нитки, иголка, пара пуговиц и большущая медная булавка - единственное украшение Абигайль, Черити смеется и говорит про шкатулку  - фамильная сокровищница герцогини Эб.  


Абигайль - тощенькая, бледненькая, с прыщавым личиком и плаксивым голосом. Черити - хохотушка, плотная, на щеках малиновый румянец, в голове только ветер да шалости. Черити любят все, хотя и достается ей тоже порядком, на Абигайль никто не обращает внимания - серая мышка, тихоня с белесыми косичками. Сама она рада-радешенька, что такая незаметная и аккуратная, потому что до смерти боится всякого начальственного взгляда. Миссис Гернатт повысила на нее голос лишь единожды - и после того Абигайль беззвучно рыдала полтора часа, хорошо еще что ей велели отправиться в прачечную и как следует отстирать белье, а если бы пришлось в это время убираться в комнатах! “Горничная Дженни опрятна и скромна. Ныть и огрызаться Дженни не должна”. Там, в этом стишке, было еще сколько угодно таких нравоучений, на все случаи жизни, так что Дженни эта выходила прямым ангелом. А вот попробуй не заплачь, когда тебя честят замарашкой за пятно на фартуке и обещают отправить на помойку, где тебе самое место!


Черити тогда только фыркнула, когда вечером Абигайль пожаловалась ей на угрозы миссис Гернатт. “С ума сошла - реветь? Да куда она тебя выгонит? Тогда ей самой придется пол скрести, а она же его носярой своей острой исцарапает!” Черити ничего не боится, она совсем отчаянная.


А когда они ложатся в постель и накрываются старым одеялом, траченным молью посередине, Абигайль прижимается носом к теплому плечу Черити и говорит: “Расскажи что-нибудь?” Обе сегодня устали, но Абигайль все равно просит - уж очень интересно Черити рассказывает про всякие небылицы. Голос у нее сразу становится загадочный и  глубокий, как будто это не Черити, а кто-то совсем незнакомый. Иногда, конечно, бывает страшно, но оно того стоит. “Ну ладно, - говорит Черити, - но только чуток совсем, ага?”


“Ну вот, слушай, - говорит Черити тем самым, глубоким голосом. - Жила-была одна девочка. Она одна жила, без родных, и некому ей было подать добрый совет, научить уму-разуму. Был у нее домик, маленький-маленький, и садик тоже был, только ничего там не росло, окромя петрушки да чеснока. А ей хотелось, чтоб росли там розы. Вот любила она розы. Однажды пошла она... ну куда она пошла... да в соседнюю деревню, позвали ее... а путь шел мимо кладбища. И она смелая была, пошла напрямки. (Абигайль вздрогнула, по спине пробежал холодок.) Смотрит - а на кладбище, на дальней могилке, цветет розовый куст. И такой он кудрявый, пахнет так сладко, пчелы вокруг него так и гудут... Она думает - вот бы мне такой у дома, хорошо бы было! Но очень уж большой, не выкопать его, и нести тяжело будет. Смотрит - а рядом на соседней могилке тоже розовый куст растет, только махонький совсем. Но тех же роз, и пахнут так же. Обрадовалась она, место запомнила, а как обратно пошла, нарочно через кладбище путь держала. И вечер уже настал, нет никого... холодно стало, кустик весь в росе, пчелы унялись, спать ушли. Девочка его из земли вырыла, в платок завернула, чтоб не так кололся, - и домой пошла. Радуется, глупая, что у нее теперь розы будут расти. А сзади... так тихо-тихо... (“Что - тихо?” - еле слышно слышно прошептала Абигайль. “Ничего, - отрезала Черити внезапно злым голосом. - Просто тихо сзади, поняла?”)

И вот пришла она домой, розовый кустик на крылечко положила. Темно уже совсем, поздно, ну, думает, завтра я его утром на рассвете посажу, а пока тряпочкой мокрой прикрою - и хорошо будет. Корни она кустику тряпочкой закутала, а с корней земля упала, она и не приметила. Вот ночью слышит девочка - топ-топ-топ. Ходит кто-то под окном. Испугалась она страсть, неужели, думает, воры? Лежит под одеялом - и пошевелиться боится. Вдруг, думает, возьмут что хотят - а меня не заметят? В дверь кто-то подергал - дверь заперта. И тут голосок раздался: “Кто в дому, кто в дому, отоприте дверь!” Девочка уж и поняла, что это не воры, ох, если бы воры! А голосок снова: “Розы мои, розочки, отоприте дверь!” А в ответ: “Мы не можем, связаны лежим!” Девочка от ужаса ни жива ни мертва. И снова голосок: “Земелька-земелька, отопри мне дверь!..” И тут дверь ме-е-едленно стала отворяться. Топ-топ-топ! Девочка и кричать от страха не может, вся заледенела от ужаса. В дом вошел мертвый ребеночек. Это она с его могилы куст украла. Подходит он к ней, весь белый, холодный, ручку мертвую протягивает и говорит: “Развяжи мои розочки!” Девочка встала, сама не зная как, подошла, сняла с розового куста тряпку, ребеночек улыбнулся и говорит: “В сердце роза расцветет, в сердце роза расцветет!” Сказал - и исчез.

А наутро розовый кустик лежал весь почерневший и завялый, будто его морозом прибило. И на могильной земле отпечатался след маленькой ножки, босенькой... С этого дня девочка уже не вставала, у нее ноги отнялись и волосы стали седые. Ее соседки из жалости кормили, прибирали за ней, а она лежит и слушает что-то, все слушает. А говорить не может, только мычит, язык у ней тоже отнялся. И вот однажды улыбнулась она и молвила: “Роза моя бутоны дала!”, и к вечеру уже преставилась. (Тут Чарити судорожно перекрестила сердце, хотя и вовсе не папистка, и Абигайль тоже  последовала ее примеру.) Но когда ее положили в гроб и повезли на кладбище, всем вокруг слышалося, словно бы ребеночек маленький смеется. А когда гроб опустили в могилу, забросали землей и хотели уже уходить, то опять был этот же смех, а потом все услышали ровно как доски гроба под землей ломаются, земля просела, потом  вспучилась, вот прямо на холмике могильном, и из земли полез росток, да такой толстый, шипастый, - и из девочкиной могилы выросла роза, только роза эта была странная - пахла она могильной землей!”

================


Абигайль лежала ни жива ни мертва, как та девочка-воровка. Надо было сказать хоть что-нибудь, лишь бы не было так жутко и тихо. И не зазвучал далекий приглушенный смех... “Черити, - пересохшими губами шепнула Абигайль, только бы не молчать. - Черити, а что ты дала миссис Джине сегодня?” - “Ну что ж, - безмятежно улыбнулась Черити. - Ты сама меня спросила. Джине я дала отросточек от розы, что растет у леди в спальне. Я его украла для нее. Это такая роза, она цветет только раз в году... Она черная-черная... А знаешь, чем она пахнет? Аби, да ты что, сдурела? Аби!..” Но Абигайль ее не слышала, она падала в бесконечную темноту, пахнущую могильной землей, а вокруг нее звенел, раскалывался и осыпался страшный нечеловеческий вопль.


На шум прибежала Джина, помогла насмерть перепуганной Чарити удержать бьющуюся и выгибающуюся подружку, у худосочной Абигайль внезапно оказалось столько сил, что вдвоем они еле справились. Потом Абигайль затихла, кровь сочилась из прикушенной губы, по простыне растекалось пятно мочи, девочка лежала спокойная и даже почти красивая, а Джина, вытерев пот со лба, выдохнула и сказала: “Простыню сами стирайте... вот счастье-то в дом привалило!.. уволят теперь, поди... и дорога девке - только в петлю или в работный дом...” Чарити встряхнула головой и храбро сказала: “Так это ж я виновата. Напугала ее до смерти! Кто ж знал, что она такая дура?”


Утром весь дом горячо обсуждал ночное приключение. Хозяйка проснулась от ужасающего вопля - и потом до утра не сомкнула глаз, а если и засыпала, ее мучили кошмары. Абигайль утром встала разбитая, вялая, ничего не помнила, но узнав, что у нее был припадок и она обмочилась, немедля разрыдалась от стыда и ужаса. Миссис Гернатт провела строжайшее расследование, по результатам которого после обеда Черити в сопровождении кухарки была отведена в личную комнату домоправительницы для “серьезного разговора”.


Абигайль отправилась в прачечную, показываться у господ ей ни в коем случае не следовало, а в кухне тоже проку от нее мало - ходит как сонная муха, смотрит на все тупыми глазами и чуть что - ревет. А в прачечном подвале тихо, спокойно, приставать некому, а просто стирай себе белье, и вместе с хозяйским заодно - свою загаженную юбку с исподним и их с Черити простыню.


За ужином, однако, речь опять зашла о злополучном припадке. Но на сей раз хозяин пожелал увидеть лично девиц-возмутительниц спокойствия. Миссис Гернатт незамедлительно доставила обеих в гостиную. Чарити хмурилась и отмалчивалась, Абигайль пылала пунцовым, прятала глаза и даже расплакалась-таки, услышав, что подружку из-за нее выдрали. Но хозяин внезапно не ругался, не распекал, а стал расспрашивать Чарити, откуда она берет все эти сказки и истории, может, их рассказывали там, откуда она родом, и помнит ли она еще что-нибудь. А если помнит, то не согласится ли как-нибудь рассказать их не только милой... эээ... Абигайль, но и ему? Ему и, возможно, некоторым джентльменам и леди, которые весьма интересуются такого рода историями? Абигайль думала, что Чарити немедленно рухнет на колени и попросит прощения, поклянется никогда больше так не делать. Сама бы она, безусловно, так и поступила, ведь ясно, что никакого дела важным господам до деревенских россказней нет и быть не может, значит, хозяин таким образом желает пристыдить глупую служанку. Но Черити пожала плечами и спокойно ответила, что ежели хозяин хочет, она ему расскажет и про розы с детской могилки, и про красный колпак, и про черную корову, ей-то нетрудно. Если вам так хочется, сэр. И присела в красивом полупоклоне. Хозяин засмеялся, дал им обеим по шиллингу и сказал, что ловит Черити на слове! А то уж больно скучно бывает вечерами, и ежели в доме завелся свой собственный Оссиан, грех скрывать его от Фольклорного Общества. После чего пожелал им доброй удачи и спокойных снов, а Абигайль, нежной сердцем, отдельно велел беречь здоровье. Так день, начавшийся кошмаром, неожиданно обернулся редкостной удачей - целый шиллинг, настоящее богатство! И ни слова об увольнении, наоборот! Джина от души веселилась, когда девчонки наперебой пересказывали ей этот разговор за ночным чаем, и Абигайль тоже радовалась, особенно ее радовало, что все закончилось так хорошо и Черити не поссорилась с ней. Черити сказала: "Ну ты же знаешь, это все глупости! Хорошо, что ты не умерла, а я так испугалась!.."


===========================


Жила-была одна девочка. Она была служанкой - и день деньской терла коридоры и лестницы, смахивала пыль перьевым венчиком, чистила кованые подсвечники, ложки, вилки и ножи. И больше всего на свете она боялась двух вещей: что домоправительница скажет ей “собирай-ка, милочка, вещички, ты нам больше не нужна” и заходить в спальню леди. Потому что в спальне леди росла черная роза, черная-черная, в белом как молоко горшке. Раз в год на этой розе появлялись семь бутонов, как будто ветки налились отвратительными карбункулами. Бутоны раздувались, зеленые полоски еле сдерживали их неопрятные скрученные лепестки, и однажды на сухих серо-песочных ветках распускались семь черных-пречерных цветов. И тогда из спальни леди реял страшный дух могильной земли, и весь дом начинал пахнуть могилой. Откуда взялась эта страшная роза и зачем леди поставила ее у себя? Старые слуги говорили, что однажды, лавным-давно, в дом пришел китаец-разносчик - он был весь желтый, с косыми узкими глазами, одет в красный вышитый халат. Он продавал разные редкости, лаковых козочек, скачущих по крутым горам, костяных лягушек, карабкающихся по бамбуку, веера, чтобы вызывать ветер и коротенькие трубки, чтоб курить опиум. Матушке нашей леди очень приглянулась резная шкатулка, в шкатулке было множество отделений, чтобы хранить там всякую всячину. Китаец неохотно продал эту шкатулку, он говорил, что шкатулка не предназначена для продажи, что она принесена из опасных мест... Но матушка нашей леди уж очень пленилась затейливой резьбой на крышке, да и деньги предлагали хорошие, и старик сдался. Но сказал, что если в шкатулке что-нибудь найдется, пусть это будет немедленно брошено в печь. Он сказал так и ушел. А шкатулка, совсем пустая, осталась в доме. Никто и не заметил в ней маленькое семечко, оно завалилось в щелку и затаилось до времени. Никто не знал о нем, до тех пор, пока служанке не велели как следует вымыть и вычистить эту шкатулку, чтобы сложить в нее кольца, ожерелья, броши и браслеты леди. Служанка стала мыть и чистить эту шкатулку, нашла странное семечко и, недолго думая, сунула его в цветочный горшок. Так она решила: это семечко переплыло через море-океан, значит, уж верно, достойно жизни и жаль его выбрасывать. А если не взойдет - ну что ж, такая у него судьба. Семечко принялось и вскоре пустило росток. Росток окреп, задеревенел, стало ясно, что это будущее деревце или кустик. Только матушка нашей леди внезапно занемогла... Росток рос, выпускал новые веточки, покрывался листьями. А старой леди было все хуже и хуже. И вот однажды на ветвях появился бутон, небольшой темный бутон, как бусина китайского лака. С тех пор как он появился, старая леди больше не вставала. А когда раскрылся цветок, ее не стало. Цветок был черный-черный, словно траурный креп, и в доме пахло горем. С тех пор леди хранила этот цветок у себя в спальне, в память о своей незабвенной матушке. И с каждым новым покойником в доме китайский странный куст выбрасывал на один цветок больше, чем прежде. И все усиливался страшный запах могильной земли.


Говорят, чтобы проклясть человека до смерти, надо поставить в его комнате этот цветок... Всего лишь отросток, и больше ничего не надо! И ведь любой обрадуется редкому растению.  А можно и просто подбросить своему врагу под изголовье сухой цветок, растертый в пыль.


=================


А через три дня Абигайль велели убираться в спальне леди. Это было повышение, раньше туда входили только Агнесс, горничная леди, и иногда Черити, но тут Агнесс уехала сопровождать хозяйку, Черити отправили по каким-то поручениям, и только Абигайль, нежная сердцем, с веником, совком и перьевой метелочкой, в свежевыстиранном переднике отправилась в ранее запретные покои. И конечно, первое, что она там увидела - это странное и перекрученное растение, с темно-зелеными листьями. На фоне шелковых занавесок резкими хаотическими штрихами рисовался его уродливый силуэт. На серо-пепельных ветках кое-где торчали цветки, будто вырезанные из китайской черной бумаги, небрежно присборенные и нарочитые. “Знаешь, чем она пахнет?! Знаешь, как можно проклясть человека?! Знаешь, отчего умерла старая леди?!” - произнес где-то в висках насмешливый и холодный голосок Черити. Абигайль пошатнулась и... удержалась на ногах. Сжав в горсти свое нежное сердце, Абигайль подошла к черной розе из спальни леди и коснулась его пальцем. Цветок качнулся и слетел вниз, в белый керамический горшок, украшенный улитками и стрекозами. Он был сухим и ломким. И не пах ровно ничем. Абигайль завернула его в лоскуток и уложила в свою шкатулку. Просто так. На память. Все равно все это сказки!
karwell: (всяка всячинка)

Авдюша (обычная сказка)

(Ц 9791.1; 1-1-357) Записки блаженного юродивого АвдюшиТалызинского. Рукопись-автограф. Вторая половина 70-х гг. ХХ века. 8 л. (форзацные отсутствуют). (21x16,5 см.). Скоропись, вып. карандашом.
Переплет:
картон, оклеен синим сатином, по периметру прошит былой х/б ниткой,
неровными, крупными стежками. Тетрадь сшита вручную вощеной ниткой,
проколы неровные.

Бумага: блекло-синяя, плотная, шершавая, с инородными вкраплениями.
Обрез: неровный, выполнен вручную тупым инструментом.
Состав: записки неизвестного лица, уст. личность не удалось.
л.5 (об), 6, 7 - пустыеRead more... )
Что за дело Таисии Михайловне было до этой тетрадки? Она ведь и прочитать ее
не смогла бы - карандаш по синей бумаге, неровный почерк... не смешно даже.
Почему Леночка не выбросила эту тетрадку сразу, как ушла старуха? Ну
ладно Овидий, он всегда слегка не в себе был, но ведь жил же как-то,
где-то работал, не хуже прочих... Зачем ему понадобилось становиться
Авдюшей Талызинским и терпеть в своей лесной глуши то холод, то голод,
то нашествие талызинских пенсионерок, а потом и вовсе бесследно
пропасть? Бог его знает... Энигма...
karwell: (Default)
                                                                                                                     Дорогому и премноголюбимому другу Блейзу
                                                                                                                                В честь наступления осени

"В садике моем розы расцвели!" - распевала служанка. Она у стены трактира отскребала то ложкой, то щепкой старый котел - пригорело там что-то, и фартук ее был весь черный от сажи, и руки лоснились, и даже на щеках разводы. Песенку эту дурацкую нынче все кругом поют, про розы, кавалера и алое платье... и скрежет ложкой по котлу - не худшее сопровождение. Одно плохо: жрать охота - спасу нет. Пришли мы в "Семь коров" как раз в самую пору, когда добрые люди брюхо набьют и отдыхают.

Read more... )
karwell: (а пофиг!)


- Ваше Высочество, немедленно сойдите с кушетки!
Принцесса презрительно сощурила желтые глаза и отвернулась.
- Сию минуту, я кому говорю! Ну... ну пожалуйста... Ну умоляю вас... Ну будьте так добры...
Ни взглядом, ни вздохом принцесса не удостоила Лину и осталась, где стояла. Шелковые нежные розы, растерзанные острыми копытцами, погибли безвозвратно, нитки свисали безобразной бахромой, из дырок торчала набивка. Теперь уже либо перетянуть либо выбросить, и скорее всего, выбросят.
Read more... )
karwell: (Default)
Дорогие друзья, у нас кошмар.

Дорогие друзья с детьми, будьте особо бдительны.

Наше государство устраивает охоту на неблагополучные семьи, за каждый случай нашедшим премия. А детей отправляют в детдом.

В частности, в такое попала наша подруга Глафира с двумя девочками-отличницами, собственной трехкомнатной квартирой и машиной.

Глаша из хипповской компании и потому меньше всего похожа на госслужащую в очках и юбке-карандаше, но это касается только внешнего вида и манеры общаться. В остальном это одна из самых добрых и внимательных к своим детям семей, которые я знаю. У Руси и Фроси есть все, что они захотят, это две веселые и уверенные в себе девочки.

Подробно Глаша пишет обо всем тут

Пожалуйста, передайте информацию дальше.





karwell: (Default)
Волевым решением - возвращаюсь.
karwell: (Default)

Городок О. чудо как хорош, просто загляденье! То-то весело там жить! Небо над ним синее, в белых облачках, они гуляют в голубом просторе, словно барашки по полю льна, колокола звенят не переставая “славно-нам славно-нам! бам-м-м! бам-м-м!”, а по улицам ходят барышни, на шляпках у них цветут живые розы, и сами они прехорошенькие! Мальчишки в О. днями напролет бегают с обручем и кнутиком, а кто постарше - ходит в школу. Добрый господин Карстен обучает их чтению, арифметике, истории и географии - всему, что нужно, ведь эти мальчики не чета уличным сорванцам. Когда-нибудь они вырастут, станут почтенными господами, может быть, кто-нибудь из них будет так умен и удачлив, что выучится на судью, а там глядишь - и заделается бургомистром. Уж конечно, тогда он вспомнит своего старого учителя и, может, выделит ему пенсию из городских средств.

Вот и сам господин Карстен, старый человек с добрыми глазами, он ходит по комнате, а за столом сидят мальчики и старательно скрипят перьями. У них урок естествознания, да не просто урок, сегодня они должны быть особенно прилежны. Нелегкое это  дело - ведь к концу урока каждый должен написать не меньше двух страниц, да без помарок и ошибок - неряхе никогда не стать судьей. Солнце светит, в раскрытое окно влетела пчела и кружит по комнате, грохочет тележка рыбника, плачет ребенок, громко хвалит свой товар бродячий торговец, в чьем-то дворе прокричал петух. У стены стоят старинные часы, когда они начнут бить, занятиям конец - тетради останутся на столах, мальчики простятся и уйдут домой, а господин Карстен примется за проверку сочинений. “Так-так-так, - говорят часы, - не зевайте, дети, не теряйте время! Кто успеет - молодец, кто успеет - молодец!” Один за другим мальчики закрывают тетради, кланяются учителю, берут сумки - и только их и видели. На улице крики, веселье, возня - не сравнить с душным классом. За столом остались лишь трое бедолаг. Когда часы сипло выдыхают два полновесных удара, самый младший из учеников огорчается до слез. “Ты не успел проверить, Ханс? - качает головой господин Карстен. - А ведь времени было довольно!” Но Ханс не дописал и до половины...

Наутро господин Карстен раздает проверенные сочинения, красный карандаш его усердно поработал, и только в тетради Ханса нет ни одной пометки. Судья должен быть безупречен, где это видано, чтобы хоть одна ошибка вкралась в протокол? И хоть писать на процессе должен секретарь да целая куча писарей, но кто же за ними уследит, кто поправит, если не начальник? Так и я, дети, - говорит господин Карстен, - ради вашего же блага поправляю вас. “Господин Карстен, - удивляется Ханс, - но почему вы не поправили  меня? Я что, уже смогу стать судьей?” “Да потому, Ханс, что будь у меня десяток красных карандашей, и то бы не хватило на твою работу, - вздыхает учитель. - Ты же ни единого слова не написал без ошибки. И скажи на милость, где ты видел пчелиную королеву  в золотой короне? И что это за мед она собирает по ночам из глаз и губ мертвеца? И при чем тут блотница с ее пивом?”  “Болотница,” - шепчет Ханс, собираясь заплакать. “Господин Карстен, - тянет руку один из учеников. - Господин Карстен, так у Ханса голова не в порядке. У него и дедушка чокнутый!” Ханс бросает свою тетрадь в сумку и горько рыдает, выбегая из класса. По классу проносится легкий смешок, за окном шумит ветер, и времени впереди еще довольно.
karwell: (Default)
Мышь Ибрагим был мышью крупной, умной и печальной. Вероисповедания он был магометанского, о чем известно многим осведомленным людям сказочного мира, но в чем оно заключается, Ибрагим не очень-то и знал, довольно и того, что имя свое носил с гордостью. У других мышей и такового-то имени не было, обходились чем попало - писком, коготком или кусанием за хвост. Жил Ибрагим в книжной лавке, с хозяином имел отношения почтительные и по пятницам приходил к нему чай пить. Хозяин, хоть мышей не жаловал, а особенно в книжной лавке, но Ибрагима привечал. Ибрагим у хозяина не нахлебничал, а, можно сказать, исправно зарабатывал свою мерку крупы и сто грамм сыра: по состоянию здоровья хозяин на дух не переносил котов, и потому Ибрагим оберегал, насколько мог, его лавку от всяких неприятностей, в том числе и от своих же собратьев. Если попадалась ему щелка или дырочка, он ее тщательно заделывал, сырости или порчи электропроводов в доме не допускал, а с крысами разговор имел лишь однажды, но капитальный. Да никто из других мышей и не стремился обосноваться в лавке с книгами - это раньше для мыши ничего слаще сальной свечки и кожаных переплетов не существовало, а сейчас-то прогресс шагнул далеко вперед, и в сомнительных лакомствах прошлого никто не не нуждается. Так что служба у Ибрагима была не самая хлопотная. По пятницам, перед тем как начнутся выходные, Ибрагим приходил к хозяину на чай с коврижкой. Коврижка для Ибрагима специально всю неделю лежала на батарее, чтоб было жестче и хрустящей. Два раза в месяц хозяин выдавал Ибрагиму жалование крупой и сыром, а на ураза-байрам отпускал проведать родных и друзей и щедро наделял подарками.

Прочие мыши появление Ибрагима замечали не шибко - ну разве только в первые часы, когда раздавались гостинцы - сыр, сухари, колбаса и яблоки - да рассказывались свежие новости - кто родился, кто помер, как идет заготовка провизии из ближайшего гастронома, потому что запас - дело важное. А потом жизнь шла своим чередом: вечные поиски лишнего вкусного кусочка, свары, писк, устройство новых кладовочек, торопливые мышкины свадьбы, старые мыши болели и ворчали, детвора не слушалась и озорничала, да еще и гляди, чтоб кошка не застала врасплох. Трудная, скудная жизнь. День-другой глядел книжник на эту мышиную возню, а потом прощался и отбывал восвояси, и до следующей встречи его не вспоминали. Но сам Ибрагим, возвращаясь от родни, никак не мог успокоиться и долго еще переживал, ходил мрачный и бормотал под нос что-то вроде “да как же это! да зачем же это!”, а что - “это” объяснить не мог. И потому, наблюдая за посетителями, провожая взглядом изящные туфельки и кеды, он молча страдал от немоты и невозможности понять, что же его гнетет. И даже порой смятенно грыз ножки стеллажей, но это не спасало бедного Ибрагима. Наконец, после долгих дней душевной смуты, Ибрагиму открылась истина. Мыши - вот что его мучило. Может ли статься, что мышь, перл творения, кроткий пушистый зверек, обречена вечно томится в суете, писке и тесноте, пресмыкаясь по земле и тратя жизнь на поиски пропитания? Для чего же тогда такой прекрасный мир расстилается вокруг нас, если мы забились в норы и ничего, кроме них, не видим? Да еще отравляем друг другу злобой и завистью и без того короткие и грустные наши дни. А если такова наша природа, то отчего бы мыши не воспарить над нею? Все это Ибрагим постарался, как умел, изъяснить хозяину книжной лавки, тот ничего ему на это не сказал, только покачал головой и, приложившись к стеклянной фляге, пожелал Ибрагиму удачи на выходных. Итак, на два дня Ибрагим остался свободен. Обычно он в таких случаях разгуливал по всему магазину, не опасаясь напугать посетителей, листал книги, наслаждался покоем, свободой, тишиной и коврижкой. Но сейчас, едва за хозяином закрылась дверь и ключ обернулся положенные четыре раза, Ибрагима охватила сладкая тревога, предвкушение великого деяния. Он тщательно проверил, не течет ли батарея, целы ли оконные стеклышки в подвале, плотно ли закрыты краны в уборной, а потом, удивляясь собственной отваге, выскользнул из лавки и понесся что есть силы по знакомому пути, в те края, где проживали его многочисленные родичи. На сей раз он шел быстро, не сгибаясь под тяжестью рюкзаков и чемоданов с гостинцами, и добрался задолго до рассвета. Сваливаться на родных как снег на голову, да еще и без подарков, Ибрагиму было неловко, потому он и остался гулять среди пустынных бачков, постепенно гаснущих фонарей и хрустальной тишины, которую не разбивал ни грохот машин, ни городской шум, ни лай собак. Выбрав себе уютный уголок, Ибрагим сперва долго размышлял о том, как же прекрасен будет новый, чистый мир без суеты и злобы друг ко другу, ежели мыши прислушаются к его, Ибрагимовым, молениям, а потом задремал. А когда проснулся, то везде царил грохот вытряхиваемых ведер, шум шагов, шарканье метлы, сварливый писк, недовольный скрежет и завывание человеческого радио из дворницкой. Укрытие оказалось отменным - никто не потревожил Ибрагима, а сам он выходить почему-то не торопился. Весь боевой пыл, воодушевлявший его доселе, вдруг куда-то исчез, растаял в воздухе. В животе томительно ныло, лапы подгибались, голова наполнялась звоном, шерстка свалялась и неприятно пахла хворобой. Уж не заболел ли я, - подумал Ибрагим. Но нет, не заболел. Просто трусил, примерно как в те дальние дни, когда впервые вышел из-под стеллажа, чтоб показаться на глаза человеку. Стыдя себя и уговаривая, Ибрагим никак не мог решить - выползать ему к мышам или тайком, пока никто не видит, удалиться обратно. Наконец, решился - и полез, хватаясь цепкими лапками за крашеный ржавый бок помойного бака, и залез довольно высоко. Он стоял, а внизу мелькали его суетливые хвостатые собратья, ныряли в пустые консервные банки, облизывали пакеты из-под молока, точили картофельные очистки и гнилые огурцы и сердито бранились, не поделив заплесневелый кусок булки. Ибрагима они не видели, потому что не имели привычки глядеть по сторонам, если нет прямой опасности. То-то они удивятся сейчас, и, может быть, прислушаются... Ибрагим приосанился и, собравшись с духом, зычно крикнул им: “Мыши!..” Те от неожиданности даже перестали кормиться и задрали головы. Но не увидев никого, кроме Ибрагима, быстро успокоились - и вернулись к прямым делам. “Мыши! - в отчаянном порыве вскричал Ибрагим: - Зачем вы... Зачем вы, мыши!..” и осекся, потому что категорически не знал, что ему еще сказать. Внизу был все тот же писк, скрежет, поскрипывание, шебуршание - и вдруг в голове его, сквозь звон, шум и неразбериху, сами собой сложились убедительные и неотразимые аргументы. Ибрагим открыл рот - и речь его полилась мощным потоком. С горечью описал он ничтожное состояние мышиного племени, жалкую и мизерную его суету. Гневом и болью, набатом звучало обличение впустую растраченной жизни вокруг помойки - и больше ничего. Тихой радостью и обетованием грядущего счастья были пронизаны рассказы о будущем, где никого не надо бояться, где все будут братьями и сестрами друг другу не по праву рождения, а воистину. Никогда Ибрагим и подумать не мог, что он, тихая книжная мышь, хранитель лавки, сможет так долго увещевать своих собратьев. Голос его дрожал и срывался, а потом обнимал мышей, как невиданное море обнимает землю, звенел как кимвал и стелился как шелк. Его братья и сестры, которых он любил в этот момент больше всего на свете, завороженные смотрели на него снизу вверх, и черные их глазки-бусинки горели удивлением. “Мыши! Я люблю вас!..” - воскликнул Ибрагим - и свалился с уступа помойного бака.

Он пролетел вниз совсем немного - и как будто его подхватил ласковый ветер. Окрыленный Ибрагим, не соображающий ничего от потрясения этого странного дня, извернулся в прозрачной волне ставшего плотным воздуха, оттолкнулся лапками от упругой тверди - и взмыл над бачком, раскинув лапки, распластавшись на незримой волне. Он летал над двором и кричал “Мыши! Я люблю вас, МЫШИ” - а потом ветер унес его куда-то в сторону.

Всего этого Ибрагим уже не помнил. Он очнулся вечером в каком-то чужом дворе, довольно далеко от места, где проживали его родные. Каким-то чудом его не расклевали вороны, не раздавило машиной, он с трудом поднялся после тяжелого сна, сжевал пару зеленых сочных стебельков газонной травы и поплелся на поиски дома, а там и опять в лавку. Немалых трудов стоило ему возвращение, чувствовал он себя так, будто на него обрушились книжные стеллажи с самыми толстыми томами, нос не улавливал никаких запахов, кроме, почему-то, аромата лилий и жасмина, но не мог же весь город пропахнуть лилиями и жасмином!

Когда он добрался наконец до знакомого поворота, к нему бросился мышонок, один из его многочисленных двоюродных племянников. “Дядюшка, дядюшка Ерундук... Ой, то есть Ибрагим! Ты живой, живой! - верещал малыш. - А мы тебя искали-искали, думали, ты совсем улетел. А ты яблочка принес?“ Ибрагим смотрел на малыша и видел насквозь все его мысли. Мысли были самые немудрящие: малышу хотелось яблока, хотелось поделиться со всем светом новостью, что дядька Ибрагим живой, и пускай мыши теперь зовут дядьку Ерундуком, а он не станет... а летать - это... мне бы так...  А Ибрагим глядел на него и думал: "Вот ведь... тоже мышь..." 
karwell: (Default)
Сказка сия вплетена в Венок команды 1. А хорошо ли, худо ли - то не мое дело, не обессудьте,люди добрые...


Маленький дракон размером с кошку - каминная статуэтка, осколок былых времен -  возвышается над стопками разномастных тарелок, чашек и разноцветных хрустальных пробок - графины давно разбиты, а пробки гляди-ка, живы! Каменная мордашка хитро улыбается. Маленький он не потому, что невелик, а просто детеныш еще, на кривых лапках, со смешным хвостиком. Хотя весит изрядно и стоит, наверное, немало -  теперь таких не делают.Read more... )
karwell: (Default)
Я слышала потом, что причина недовольства была в том, что отец Гиларий навязал гномов городу, осквернил церковь, допустив их в алтарь, и тем оскорбил и бога, и людей. Но он не навязывал - просто слишком уж был уверен, что паства полностью разделяет все его чувства, для него не было людей и гномов, потому что в Писании сказано "нет ни иудея, ни эллина". Он часто вспоминал этот стих, и проповедь читал на эту тему, люди слушали, кивали, вежливо говорили "спаси вас Господи". Некоторые наши купцы тоже были рады, что гномы живут здесь, у них были какие-то общие дела и, в общем, все оставались довольны. Я хотела бы расспросить кого-нибудь из старших, что же все-таки случилось в нашем городе, отчего вдруг, внезапно столько людей посходили с ума. Но с мамой или папой я не могу об этом говорить, Марка нет, и отца Гиллария тоже. Отец Гиларий однажды прямо после службы, когда обычно шли всякие приходские объявления, внезапно объявил, что вскоре должен будет отправиться по делам и может, будет отсутствовать до самой Пасхи, но уж на Пасху точно вернется.Read more... )
karwell: (Default)
Все началось с разливного перезвона колоколов. Они кувыркались в голубом небе, ликовали, бились о белоснежные облака, горы сияли, и люди сияли, и в воздухе пахло солнцем, немного снегом и еще чуть-чуть родниковой водой. Потом двери распахнулись изнутри, и по широкой лестнице стали спускаться дети - девочки, попарно, в светлых платьицах. Они сошли со ступенек и под звон колоколов пошли по улице, разбрасывая из корзинок розовые лепестки. Вслед за ними плыли, качаясь, тяжелые, шитые золотом хоругви, знамена и вымпелы на высоких шестах, бахрома на вымпелах была унизана бубенцами. Под шелковым зелено-золотым зонтом настоятель высоко вознес золотое солнце - дароносицу. Духовенство четырех соседних храмов шло степенно, в парадных орнатах; брякали кадила, источая облака сладко пахнущего ладана; длинная череда министрантов в белом тянулась нескончаемой рекой. За министрантами выступал хор, голоса на открытом воздухе звучали не в лад, рассыпались, и песнопение то взлетало вместе с ладаном, то почти смолкало. Но припев подхватывали дружно: многие пели и в толпе по обе стороны дороги. Толпа стояла громадная - многие пришли из других городов, все были радостные, просветленные, словно умылись этим небом, и утром, и ладан курился из золотых кадильниц. Это был первый раз, когда гномская церковь вышла в общем крестном ходеRead more... )
karwell: (Default)
Заповедник Сказок


Меня зовут Сабрина, я сестра Марка. Мы переехали после того, как в нашем городе прошло "Славное освобождение". Вы меня не знаете, я этому очень рада. Довольно тяжело, когда весь город тычет в тебя пальцем: смотри-смотри, вон она пошла. Ага, та самая. А ведь мне еще совсем мало лет, и я не всегда умею себя вести правильно. То есть когда дети начинают кричать всякие глупости, плеваться и бросаться палками и камнями, то тут все просто - надо как можно скорее оказаться дома или хотя бы там, где есть взрослые. Только не мужчины - лучше всего молодые женщины, особенно если с маленькими младенчиками, а еще того лучше - монахини. Рядом с ними не тронут. И да, нельзя плакать. Даже ругаться плохими словами - и то правильнее, чем плакать, ну это мне еще брат объяснял. Read more... )
karwell: (а пофиг!)

Заповедник Сказок


Когда река Гхаара-лоонг пролилась с небес, она, конечно, не могла выбрать другого места, чем под самой нашей деревней. То есть никак не вышло бы у нее пролиться левее или правее, где живут Дооры, то есть скисла бы она от тоски, если бы не замочила наши сады и лавочки. Но мы привыкли к капризам и неблагодарности мироздания, тем более, что Старейшина у нас умный, терпеливый. Он просидел три дня в Длинном доме, напротив Боогы, глядя, как бушует и ярится под самыми окнами пенная волна Гхаары-лоонг, а вся деревня стояла поодаль и ждала, что же Боогы скажет на сей раз. Но Боогы ничего не говорил, только пил чай с финиками и время от времени курил трубку с зеленым дымом. Никто не может заваривать чай для Боогы, это честь для одного Старейшины, а когда Старейшина помрет, Боогы пошлет за финиками его внука, а племянник Старейшины сам станет Старейшиной. Все равно в их семье все пропахли уже зеленым дымом, даже мать жены племянника, оттого в деревне загодя знают, когда кто-то из них покидает дом. Они и на охоту не ходят - чтоб зверей не распугивать. Так вот, три дня Боогы ничего не говорил, а никто и не спрашивал. А на третий раздался голос Боогы, и тогда двери открылись, запахло зеленым дымом, Старейшина вышел и объявил людям деревни: "Боогы говорит, нам повезло. Боогы говорит, мы дураки, что не радуемся Гхааре-лоонг". Вид при этом у Старейшины был замысловатый, будто он и сам не знал, чему тут радоваться.

Слова Боогы - от них не отмахнешься, это вам не мухи в полдень. Нравится нам или нет, но деревня собралась и стала думать, чем же мы так осчастливлены, что никак того не уразумеем. Старейшина велел всем, кто может держать лук и мотыгу, бросить по два камня. Это значило, сказать два слова, почему нам хорошо, что есть Гхаара-лонга. Если бы он созвал только державших лук, пришли бы восемь и три охотников. Но тут дело вышло серьезное, и потому к совету призвали огородных, огородные первые бросили свои камни. Они сказали так: "Мы должны радоваться, потому что есть много воды, а когда она уйдет, мы будем радоваться еще больше". Это были крепкие слова, основательные, и многие к ним присоединились. Еще один из охотников сказал: "Река - хорошо, потому что она принесет нового ила и новую рыбу, а еще хорошо, что она не прошла по нашим домам". Тут тоже никто не стал спорить. И другой охотник сказала: "Река чуть-чуть успокоится, мы постираем наши одежды и циновки, и не придется тащить их далеко. И еще река - это хорошо, потому что она - река воды! - все удивленно замолчали, и охотник объяснила: -Река огня хуже". Жители старались, придумывали хоть что-то, чтобы сказать и порадоваться, но как-то выходило, что радостней всего будет, если Гхаара-лоонг возьмет и тихо кончится. Боогы хорошо - ему с Гхаарой-лоонг не жить, она для него все равно что струйка дыма. Но мы исполнили его завет - узнали, отчего нам повезло. Хотя радости в деревне не прибавилось, но как-то на душе полегчало: все ж приятно, когда у тебя столько благодати ни с того ни с сего.

Прошло пять дней, Гхаара-лоонг перестала рычать и яриться, как голодный зверь, муть в ней осела и пенная нечистая грива больше не вскипала над волнами. Дети уже выходили к ней, и мотыжницы брали ее кожаными ведрами поливать огороды, и первые циновки уже сохли на склоне - чисто вымытые и блестящие от золотого песка. И тогда мы пошли погулять к началу Гхаары-лоонг, чтобы узнать, откуда она произошла. Никакого смысла в том не было - ну не больше, чем в охапке соломы, что год пролежала на заднем дворе. Мы просто поднялись вверх вдоль размытого в земле русла, к воде недоверчиво слетались насекомые, звери еще не приходили пить - небесные реки бурливы и норовисты, должно пройти время, прежде чем появятся водопойные тропинки, а к тому мигу глядишь - и пересохла струя, пропал поток - только полоска ила говорит, что недавно по травам и камушкам неслись воды. Но Гхаара-лоонг мощная и полная, эта не скоро пересохнет. Мы шли ночь, день и еще ночь, и снова день, а на пустыре, который только недавно стал берегом, лежало здоровое, круглое и странное. Один из нас сказал: это, наверное,скорлупа - яйца или кокона, кто скажет? Только что же за огромное чудище может из такой громадины вылупиться? И следов такого размера вокруг не было видно. Снаружи оно было гладкое, блестящее, словно натертое воском, полосатое, как циновка в доме Старейшины, и вылощенное, как старая миска, а изнутри - красноватое, пористое и подвядшее. Пахло, впрочем, приятно - и совсем не тухлятиной. Что бы это ни было, решили мы, а не пропадать же добру! В три ножа легко и быстро срезали всю подкисшую дребедень, а когда под ней обнаружилось твердое, белое и плотное - то-то мы обрадовались, поняв, что перед нами лодка! Втроем кое-как справились с обработкой, из горы красноватой мякоти выбрали сколько-то пригодной, отдельно погрузили плоские коричневые, белые и желтоватые дощечки округлой формы. Нелегко нам было толкать наше суденышко к потоку, но все же мы справились. Недаром нами гордится деревня, недаром Боогы спустился и живет с нами, а не с Доорами, недаром великая Гхаара-лоонг избрала наше селенье, чтоб излиться подле него своей милостью. Судно наше соскользнуло в волны, завертелось, закачало бортами, чуть не черпая воду. Мы оттолкнулись от берега длинными легкими шестами - и поток стремительно повлек нас вниз, к деревне, чтобы удивить наших односельчан и принести им щедрые дары. К тому времени мы уже кой-что сообразили про нашу находку, и того, что мы узнали, хватило, чтобы напоить нас радостью. Красноватая плоть странного Чего-то была на вкус сладка и приятна, и вовсе не тяжела для наших животов. Отведав чуть-чуть, хотелось съесть еще, а если съесть много, животы раздувались, становились тугие, что твои барабаны, и начинали звонко петь. Как ни странно это прозвучит, но по всему выходило, что перед нами огромная ягода, вроде тех, что растут на стеблях, хоть и трудно представить себе стебель, который поднимет этот исполинский шар. Может, это ягода Боогов? Может, она упала вместе с Гхаарой-лоонг? Пусть Старейшина скажет нам, так мы решили, когда попрыгали в круглую нашу лодку и закружились на поверхности Великой реки.

Мы плыли и понимали, что везем с собой то, что соделает нас славными среди своего народа. Мы везли исполнение слов Боогы - то, что принесла нам Гхаара-лоонг. Когда река уйдет, она оставит много плодородного ила. Мы зароем округлые дощечки в ил, и может, совсем скоро у нас вдоль всей деревни будут расти Гхаар-бухузы - радость Гхаары? Боогы никогда не ошибается, а он сказал, что нам повезло.
karwell: (с ложкой)
О правде и лжи.

Проект ДЖА

A-a-a, amnes in Africa amplissimi,
a-a-a, montes in Africa altissimi,
a-a-a, crocodili, physeteres,
a-a-a, simiae, hippopotami,
a-a-a, et viridis psittacus


Сначала было пиво. Это я помню очень хорошо, потому что пиво принесли, когда новая капуста еще и не думала развариваться, а старая уже успела пригореть. Они, конечно, влили туда еще кипятку, и колбасной обрези подбросили, но горелой капустой уже тянуло. Это на самом деле даже неплохо, потому что не так дает разгуляться аппетиту. А пока, чтобы мы не торчали без дела и, чего доброго, не свалили, нам принесли пива. И вот по случаю лета сидим мы во дворе за столом под навесом да чинно-скромно тянем кислое пивко. А закускою нам служит мудрая беседа, других разносолов не предвидится.Read more... )
karwell: (Default)
- Фамилия?
- Клипотова.
- "Кли" или "Кле"?
- "Кли".

Тетка из отдела кадров, гроза и первый фильтр, навроде китового уса на пути офисного планктона, осветленная блондинка 56 размера. Кадры решают все. Особенно такие мощные, крупноплановые и напористые.

- Имя?
- Тамара Нафанаиловна.
- Год рождения?
- Девушка, у вас документ лежит, прямо перед вами, - там разве ж не написано?
Тетка оторвала взгляд от листка картона и скучно посмотрела в сторону.
- Шестьдесят четвертый.
- В паспорте - шестьдесят восьмой, - равнодушно заметила секретарша.
- Опечатка.
- Ва-а-аль! - крикнула секретарше в другую комнатенку. - Прикинь, паспорт с опечаткой. Ну ваще дают! - и потом прежним равнодушным голосом: - Посидите, пока я забью. Формочку заполните на заявление. И расписаться надо будет.

Первый день на рабочем месте прошел, как должно. Стол под кондиционером, спиной к окну, вежливые улыбки новых коллег из-за ячеистых перегородок, на двери календарище с логотипом компании. Время от времени все подхватываются и летят на огромном лифте в столовую - пить чай или обедать. Тамара Нафанаиловна сегодня уж не стала набиваться в компанию, но на завтра заказала обед по офисной рассылке, поставила себе галочку купить что-нибудь к чаю и не забыть красивую чашку, чтобы не напрашиваться на угощение, увязавшись вместе с девочками в буфетную как бедная родственница. Девочки все на подбор - красотки, длинноногие и ухоженные. Они весело щебечут, выпархивая покурить, дверь вспискивает под электронными ключами, техника на грани фантастики. Обязанности у Тамары Нафанаиловны несложные - вот тебе стопочка документов, а вот компьютер. Сиди, переноси информацию в недра электронной памяти - и вся любовь. Прямо писарь Акакий Акакиевич двадцать первого века, в школе от него тошнило, а теперь и сама в его шкуре сиди - делай что дают, и хорошо, хоть такая вакансия есть. Вечер наступает незаметно, коллеги одна за другой разлетаются по домам, лампы дневного света гудят на томительной ноте, у девочки-Леночки за перегородкой кукукает лихая "аська", в офисном аквариуме бурлит и клокочет - рыбкам устраивают кислородный коктейль из водорослей и стоялой зеленоватой водицы. Стало промозгло, зябко и невесомо.

- День к закату, да? Значит, вот мы где теперь прозябаем? - беззвучно усмехнулась Рива.

Сперва Тамара Нафанаиловна затравленно оглядывалась - не слышит ли кто Риву? Потом боялась как-нибудь себя выдать - стыдно, когда тебя считают сумасшедшей. Теперь она уже почти привыкла к ее посещениям, даже не стесняется, до того дошло, что соседка приходит к ней на выручку - как вот на собеседовании вдруг пришла. Собеседований Тамара Нафанаиловна терпеть не может - всякий раз душа уходит в пятки, а Риве они - что семечки. Голос у Ривы высокий, бледный, холодный и всегда словно чуть насмешливый. Он отслаивается где-то изнутри головы, звучит отчетливо, но глуховато. Может быть, прозвучи он со стороны, - Тамара Нафанаиловна не узнала бы, кто это говорит. Впрочем, нет, узнала бы - металлический смешок Ривы ни с чем не спутаешь. "Бояться нечего, Томочка, нет меня, нету совсем!" Этот внутренний голос она ненавидела от всей души и страстно мечтала от него избавиться. Беда в том, что не было ни одной мысли, которая проходила бы мимо жестких синеватых пальцев Ривы. Иногда Тамара Нафанаиловна была уверена: та копается у нее в голове, как в сундуке со старой одеждой, брезгливо перебирая несвежие выцветшие тряпки. "Не вовсе так, Томочка, но не вовсе не так. Помним договор?"

По дороге домой Тамара Нафанаиловна зашла в универсам, прошла сквозь строй полок с веселыми пакетиками и банками, нагребла совочком в пакет замороженных овощей и морепродуктов, йогурт на утро и салатик в коробочке - завтра захватить на работу. Больше волноваться не о ком, и кормить тоже некого. Кот удрал из дома три месяца как - и даже объявления, расклеенные по всем окрестным столбам, ничего не дали. Да если честно, и Бог с ним, с котом, - неласковая и хамоватая тварь, наследство от бывшего, - вот уж о ком душа не болит. Договор, подумаешь тоже! Договор - это когда договариваются. А когда у тебя практически нет права выбора, - это не договор, а сквоттинг, абордаж, изнасилование! "Ай, как некрасиво, дорогая соседка! - цедит Рива. - Я ведь и обидеться могу: вы же сами меня приглашали!" Это неправда. Она никогда не приглашала Риву.

Дома сухо и холодно. Пустая, темная квартира чиста и выморожена - с субботы, как устроила уборку, никто не наследил, не запачкал - просто некому, и балконная дверь, конечно, опять нараспашку. Да и уборка-то несерьезная - дань порядку. Пыль стереть и пол мокрой тряпкой погладить - вот и хватит нашим хоромам. Остаток пельменей - в кастрюльку, овощи и "морских таракашек" - на их законное место, в морозилку, включить, что ли, телевизор - ради привычного бу-бу-бу и ярких мелькающих картинок. Все там такие-то радостные, довольные, и все у них хорошо, лучше всех. Зарплата на новой работе копеечная, придется искать, чем бы подкормиться. Декабрь - не то время, когда хочется суетиться, рваться на немецкий крест. В декабре самое разумное - завалиться на тахту и спать, спать без просыпу, а просыпаться, только чтобы напиться чаю - и снова спать.
И все же это не как в прошлом декабре. И уж подавно не как в позапрошлом. В позапрошлом декабре как-то вдруг сами собой растаяли вдали подруги - одна вдруг скоропалительно стала бабушкой, другая в пятый раз выскочила замуж, а месяцем раньше окончательно отвалился Сережик - какую-то он там себе давно приглядел, что ли? Долго держался на две стороны, потом однажды устроил дикую истерику, наговорили они друг другу целую кучу резких гадостей, и вспоминать не хочется. "Ой, уж прямо - не хочется! - бритвенно улыбается Рива. - Ни одного словечка ты ему не забыла. Ни единого!" Вот в тот декабрь Тамара Нафанаиловна обессилела окончательно и абсолютно. Она засыпала в метро, вечером забывала поесть - еле-еле доплеталась до кровати и валилась глинистой кучей, спала как убитая, но утром все равно не могла оторвать голову от подушки. Мучительней всего было на работе - буквы плавали перед глазами, слипались в странные извивающиеся строчки, вращались какие-то круги. А потом в темной тишине и пустоте изнутри как будто бы обреталось что-то непонятное. Тамара места себе не находила, все ей казалось, что кто-то недобрый смотрит на нее, оценивающе и без восторга. Так продолжалось около месяца. А потом Рива наконец-то заговорила.

Пельмени всплыли и, шипя залили плиту мутной пеной. Тамара Нафанаиловна схватилась за кастрюлю, отдернула руку, осторожно промакнула около конфорки, уселась за стол ужинать. Телевизор, подумав, включать не стала, и без того глаза болят - весь день с монитором в гляделки играть. Раньше она к пельменям была равнодушна, а всяких крабов-осьминогов боялась до паники, в детстве из бассейна со скандалом ушла: на всю стену там сияло мозаичное морское царство с огромным осьминогом в короне, маленькая Томочка верещала в голос и ни на какие уговоры не поддавалась. Но вот уже года два, как отчего-то ей стала нравиться всяческая морская живность, "шушера" говорил Сережик. Возраст, наверное, - йоду в организме не хватает.

Ой, она тогда чуть с ума не сошла. Когда впервые ее виски сжало изнутри, а откуда-то со стороны затылка очень явственно проступил чужой голос, она испугалась так, что дыхание перехватило. Хотя уже давно подозревала что-то в этом роде - слишком часто чувствовала, как будто кто-то ее разглядывает, бесцеремонно и холодно. Даже просыпалась иногда по ночам от этого взгляда. Однажды не выдержала, зазвала подружку ночевать, и вроде все было мирно, был и чай с тортиком, и даже вино, а потом, как подружка заснула, такая тоска на нее напала - хоть волком вой. И кот примерно тогда же ушел, а до этого дичился и шипел. Осторожно попыталась поговорить с подружкой, той самой, что ночевала у нее, наврала, что у соседкиной дочки такая вот беда. Подружка подумала и велела дочку сводить либо к психологу, либо к колдуну. Сейчас же всякие колдуны есть, кто тебя насквозь видит, какую газету ни возьми - сплошные объявления. Может, ее сглазил кто? А то и в церковь, может? К психологу она, конечно, не пошла. И неловко, и что он тут поделает? Убедит ее за ее же деньги, что она сумасшедшая и ей все чудится? Пересилила себя, думала записаться на прием к известному колдуну-знающему человеку, даже собралась к нему на встречу - но по дороге в ДК передумала, махнула рукой и отправилась восвояси. Донельзя счастливая, как в школе, когда вдруг отменяли ненавистный немецкий, Тамара Нафанаиловна пошла в магазин и мстительно купила сливочно-земляничного чая в красивой жестянке, к которой давно приглядывалась. Вот вам! Не колдуну за билет, а себе, любимой, на долгие душистые вечера. Все равно только дурят народ колдуны эти. Про церковь она еще долго подумывала, но как-то странно себе представить - что берешь и заходишь в это темное, со свечками... все же не верит она ни во что такое. Может, грешная, конечно, и все равно - ну видела, как стоят перед иконами и старушки, и молодые девочки, постоят-постоят, перекрестятся и отойдут. Только так Тамара и не поняла - чего стояли, почему кланяются? Да она и креститься толком не умеет, скажут "вот пришла дура".

Однажды ей подумалось - а интересно, откуда взялась эта Рива? Неужели, и вправду, жила себе такая, невесть где, невесть когда. Жила, а теперь вот к ней пришла - поселилась не спросясь, но, вроде, и вреда от нее нет. Рива такие ее мысли не пресекала, и мимо церкви позволяла пройти спокойно, и в церкви ничего такого не было. Серебро там, крестики даже какие - все это она в руки брала без вреда, без ожогов, даже без сердечного замирания. Неинтересно это было ни капельки, все эти ужасы из киношек, ни Риве, ни Тамаре. Вот ведь как - давно, наверное, жила, была кем-то, может, детки у нее были. Впрочем, нет, не было деток - это Тамара очень хорошо чувствовала. А вот муж был, красильщик или что-то такое делал, потому что как теперь она мимо стройки идет, так запах краски до самого нутра проникает. Хотя сейчас уже не такая краска, и пахнет по-другому, а все равно: кисти заляпанные, ведра, перчатки малярские на земле валяются, - как увидит, так изнутри и заледенеет все. Раньше не было, только теперь началось, это Рива внутри обмирает. Что-то у них, видать, неладно было. Расспросить бы, да разве Рива расскажет! Рива иногда как начнет говорить - и не остановишь ее, только все, что ей нужно, - это над Тамарой посмеяться, поиздеваться досыта. А про себя - нет, про себя она молчком, это тема запретная. Только будь ты живая, будь нет, - а все равно, подруга дорогая, проболтаешься. Вот про мужа-маляра Тамара, можно сказать, случайно узнала. И про то, что Рива его не любила ни чуточки, тоже. У него глаза были какие-то косоватые, рыжие - однажды Тамаре он приснился. Длинное такое лицо у него, и бородка рыжая, и на голове какой-то картуз. И вот смотрит словно бы сквозь нее этот муж, кривится в улыбочке и закрывает то один глаз, то другой. И пока закрывает, пальцами эдак щелкает, а у самого под ногтем синяя краска, неотмытая. Жили они в каком-то большом городе, в каком - поди теперь узнай. Или нет, это муж ее привез, а сама она родом из богом забытого местечка, не то поселка. Вроде какой-то крохотный домик... с папой и кучей братиков-сестричек. Тут обычно в голове у Тамары Нафанаиловны что-то обрывается, резкая боль в висках - сеанс окончен. До иных объяснений Рива не опускается, а Томе тоже не больше всех надо, чтобы настаивать. Хотя и гложет порой любопытство - с кем же приходится делить свою родную плоть. Сроду у Тамары не было длинных волос, всегда стриглась коротко, под мальчика, поэтому всякий раз, когда руки сами собой хватаются заплетать косу и подбирать выпроставшиеся пряди, она знает: Рива здесь. И родинка у нее появилась. Буквально за три дня - у самого уголка рта, слева, бархатная и аккуратная, словно специально приклеенная. На работе, той еще, сперва даже подумали, что она ее для пикантности подрисовала. А потом девчонки ей велели на рак провериться, говорят, не к добру это, чтоб родинки так за здорово живешь вскакивали. Проверяться не пошла. Вместо этого опять начала курить, стрельнула пару раз, потом купила себе такие же - тоненькие, дорогие - и вон они до сих пор лежат, штучки три только осталось. Сережик - тот ненавидел, если женщина курит. Сам смолил как паровоз, а как видел девку с сигаретой, морщился. Да уж, достались им с Ривой красавчики. А без них и лучше. Ну вот опять, зависла, в облаках заплутала, а ужин холодный совсем, и чайник второй раз кипятить. Доела остывшие безвкусные пельмени, пока грелся чай, сполоснула тарелку с кастрюлькой. Надо бы котенка завести, что ли. Хоть бы мурлыкал, а то пусто в доме, только и компания - Рива в голове.

Евреев Тамара не любила. Относилась к ним примерно так же, как к молдавским гастарбайтерам - шебуршатся чего-то там, мелкие, черненькие, кто их разберет, чем они дышат -- нам-то без разницы. Знала, что хитрые они все, деньги любят, свою выгоду нипочем не упустят и друг за дружку горой, за то их умеренно уважал дед-покойник. Умеренно - потому что канувший куда-то зять тоже, кажется, был еврейской национальности, хотя его-то деловым и хватким никто бы не назвал. Никогда Тамара не думала об отце и отцовой крови, и не интересно ей это было ничуть - и вот на тебе. Может, и вправду, навести бы справки, отыскать бы их - хоть папеньке родному в глаза посмотреть, если жив он еще. А заодно узнать, не было ли у них, Клипотовых, в родне кого-нибудь с коротким именем Рива? Но прошлое ворошить не хотелось, и с чего бы теперь навязываться незнакомым людям? Да и найди их еще - уехали небось давно, концов не отыскать.

На самом деле, ей просто страшно - и еще поди догадайся, что страшнее: то ли ты, подруга, натурально свихнулась от одиночества, то ли в твоей голове и вправду живет давно умершая чужая женщина.

Вторник, среда, в среду в отделе отмечали сразу три дня рождения. Днем скидывались на цветочки, Тамара тоже поучаствовала. К вечеру, когда основная работа схлынула, накрыли стол, смастерили бутерброды из нарезок, тут же и тортик подоспел, и даже текила в квадратной бутылке. Хотела незаметно уйти, но окликнули, налили сока, текилы, да и начальство заглянуло - пришлось остаться. Как всегда, после общих поздравлений, все разбились на группки, что-то обсуждали, щебетали, тут бы и откланяться, только не вышло - подошел менеджер, стал расспрашивать, каково на новом месте, не нужно ли чего, как проходит слияние с коллективом? Тамара не помнила, что отвечала: в голове ее - то ли от текилы, то ли от безнаказанности, хохотала Рива, все громче и громче, наконец - да что же это такое, в самом деле! - ей стало дурно и тоскливо настолько, что она метнулась в туалет, где ее долго выворачивало на все лады. Вернулась, кое-как извинилась, с кривой улыбкой покивала на сочувственные охи-вздохи, мол пить нельзя совсем, не то уже здоровье, да и бури магнитные сейчас... Поплелась домой, внутренне поздравляя себя: уж лучше считаться клушей, чем психованной. Ничего, сошло, теперь-то она уже научилась... До сих пор стыдно вспомнить. В курилке стояла мертвая тишина, девчонки испуганно смотрели, как багровая от злости и обиды Тамара яростно орет на Риву, не выдержав ее издевок, и ладно орать - она тогда ей чуть в волосы не вцепилась и пощечин не надавала, гадине такой, вот бы картинка была! А по девкам видно было, особенно по Таньке, еще бы чуть-чуть - и точно бы бросились скорую вызывать, психиатрическую, с санитарами-тяжеловесами. После этого от Тамары шарахались, как от сумасшедшей, говорили с ней ласково и негромко, а за спиной показывали глазами друг дружке на ту самую Клипотову. Оттуда она быстро уволилась, сославшись на переутомление и семейные обстоятельства, - а платили там хорошо, и добираться удобно было, - и месяц жила почти спокойно. После таких выходок Рива сама себя наказывала, пряталась глубоко в голове, не выходила, не мучила ее. Тамара уже почти понадеялась, что нет никакой Ривы, но через месяц опять услышала бледный голос с оттенком металла, хотя звучал он тише и словно приглушенней. И правду сказать, с тех пор Рива до такой наглости уже не доходила, держалась в рамочках, хотя все равно штучка та еще была. Прежнему ее муженьку ох и подарочек достался. "И сам виноват, - вдруг безмятежно откликнулась Рива на оскорбительные Томины мысли. - Брал бы ровню, жил бы припеваючи. Не подарочек я, да, честный гешефт. За что заплатил, то и получил, марамой неумытый. Нам и без него неплохо было, тоже мне королевич золотой". "А ты, значит, королевишна, дорогая соседка?" - съязвила, не утерпела Тома. Изнутри Рива блеснула змеиной победительной улыбкой: "Я, милая соседка, дочка цадика. Королевишны таким, как я, ноги умывают. И в родне своей меня не ищи - не сыщешь". Сказала, как дверью хлопнула. И до дому Тамара добиралась в глухой пустоте, в тишине разделась, в одиночестве легла спать, мельком подумав, что если и вправду, задержится она на этой работе, может и впрямь, взять отпуск и махнуть куда-нибудь, отдохнуть по-человечески. Раздразнили ее девки своим щебетом, и не намного ведь больше ее получают, а послушать - то одна, то другая в Египет, в Тайланд, в Италию. И говорят, не дороже, чем подмосковный санаторий, а с крымскими ценами и сравнения никакого - дешевле в разы. Может, и стоит подкопить, сделать уже наконец паспорт и отправиться в свое удовольствие - в тот же Тайланд... или в Польшу, например. И чуть не оглохла от пронзительного вопля Ривы: "Не в Польшу!"

Три последующих дня не было ничего. А на четвертый голова Тамары взорвалась изнутри, словно что-то тяжелое, мутное металось в ней, билось, в панике ища выхода, колотясь без разбора, судорожно вопя. В понедельник с огромным трудом, позеленевшая и чуть живая, она добралась до работы, чтоб через несколько часов грохнуться в обморок в туалете. Девчонки дружно утешали ее, говорили про погоду и чертов климат, кликнули Колю-менеджера, тот прибежал без всякого стеснения, оценил ситуацию и вызвал такси. От скорой Тома отказалась. Этот день ей простили, а следующий предложили записать в счет отпуска, если врач бы не дал больничный. "Да я оклемаюсь, может, - прошелестела Тома, - а если нет, давайте за свой счет. Отпуск у меня весь расписан. В Польшу хочу". И снова в голову словно нож вонзился - это изнутри истерически взвыла насмерть перепуганная Рива. До полуночи Тамара раз в двадцать минут добиралась до туалета, держась за стеночку, сгибалась над унитазом, содрогалась в бесплодных спазмах и валилась потом на кровать, а дом плавал в какой-то багровой полутьме. Звать врача из поликлиники не стала, какой уж тут врач - за попом послать бы впору, или за кем там посылают, когда пора приходит? За милицией? Тут кольнула мыслишка: а кого послать-то? Некого тебе посылать, нету у тебя никого. Позвонили с работы, узнать, как дела. Надо же, без году неделя она там - а какие люди душевные, заволновались, велели чаю попить сладкого, если есть коньяк, то с коньяком бы! И отчего-то, против силы влив в себя полчашки чаю, Тамара и сама не заметила, как уснула. Сон приснился кошмарный - будто в полной тьме и духоте заперта она не то в шкафу, не то в крохотном чулане, и ей страшно до потери пульса, но при этом ни кричать, ни просто даже шевельнуться никак нельзя. Потому что там, снаружи, ходит и ищет ее то, что хуже самой смерти. А ненавистный гроб, в который она заживо засунута, - единственное ее спасение, - вдруг накреняется и ехидно грозит того и гляди распахнуться, вывалив ее прямо под ноги тому, что хуже смерти. "Некуда, некуда, некуда!" - колотилось в висках, наливаясь новой болью и тошнотой. И выталкивая из себя сладкий чай, Тамара вдруг очень отчетливо поняла, что это не она, это Рива в ее голове тщетно издыхает от невыразимого ужаса. "Божечки ж ты мой! - вздохнула Тамара Нафанаиловна. - Ну что ты, глупенькая, ну ладно, не в Поль... в Прагу, поедем в Прагу, я что, против?"

Потому что она это сказала, потому что она так подумала, потому что сладкий чай и сон подействовали, наконец, - но все постепенно успокоилось. Еще пара-тройка слабых спазмов, на откате, - и настал блаженный покой, тихая тишина. С утра Тамара проснулась и почувствовала - кажется, выспалась. Пошла на работу, летела до метро и радовалась, как ладно и легко, оказывается, устроен человек, если у него что-то страшно болело и вдруг перестало. До чего же удобно в родном, привычном теле, пусть и не молодом, таком уж гибком, зато живом, в меру тяжелом, в меру легком. К городу все сильней подступал Новый год, киоски и магазинчики щетинились фальшивыми елками, сверкали мишурой и шарами, отовсюду высовывал красноносую харю бородатый Дед Мороз. На работе встретили сочувственно-вежливо, покивали, поулыбались - и снова посыпался горошком стук по клавишам, словно дождь на даче по шиферной крыше. Сразу же захотелось чая с черной смородиной - и чтоб согреться, и потому что привычно было под стук дождя вылавливать из кипятка круглые черные ягоды. Пока дед был жив, была и дача, а теперь-то что уж, теперь и говорить не о чем. Интересно, когда в последний раз она вспоминала про дачу, про чай, про деда? Быстро-быстро перепечатывая документы, стараясь не ошибиться в бесконечных списках неведомых фамилий, Тамара Нафанаиловна внутренне ликовала - в голове ее было свободно, просторно и пусто как никогда. Вот дед когда сердился на Томочку, звал ее "пустоголовка", а та обижалась чуть не до слез. Надо будет вернуться домой и закатить себе праздник. Приготовить на ужин что-нибудь этакое, а не пельмени осточертевшие. И полистать наконец-то каталог со всякой девчачьей ерундой, который притаскивает на работу Полинка, купить себе какой-нибудь приятной ерунды - или помаду, или крем для рук, или пудру в шариках - да мало ли чем можно себя побаловать. В конце концов, она ни разу еще не покупала себе помаду по каталогу, и вообще красилась в последний раз - не упомнишь, когда. Может, Полинка ее и научит. А ведь еще не старуха совсем, и даже очень ничего, если не сутулится. И не вязала она уже тысячу лет, а вот как будет весело: сесть перед телевизором да довязать, наконец, кофту с розанами - раз уж она твердо решила поехать в Прагу, так отчего бы и не в обновке? Если моль клубки не сгрызла, впрочем, нет у нее моли, не водится. А помаду она себе все же купила в ларьке, чтобы дома без помех перед зеркалом научиться губки малевать. Розовую, чуть заметную, как в лучших домах ЛондОна. Про лучшие дома ЛондОна дед говорил, это для него было высшим одобрением. Ей продавщица сама подобрала оттенок - научила на руку мазнуть, чтоб определить, как на кожу ляжет.

С работы не плелась как обычно - летела, подгоняя себя мыслью о вкусном ужине, о веселом уютном вечере. И никто на нее косо не взглянет, мол, вывалила свои клубочки, еще семечки лузгать начни. И вправду, вечер был хорош, настолько хорош, что даже что-то внутри дрогнуло - вот ведь, Томочка, это жизнь твоя, что ты хочешь, то и делаешь, снова молодая и веселая. Два дня отработала, а там и опять пятница - выходные. На выходных решила пойти на базар за овощами, а может, просто в парке погулять. И подружек пора растормошить - сколько уж можно по углам прятаться. В субботу позвонил Сережик. Долго мялся, спросил, наконец, как она поживает. А ничего поживаю, прекрасно даже. Работаю вот. Работа прекрасная, такие девчонки милые, просто лучше и не представить. Обдумываю тут разное. Вот на отпуск в Прагу поеду, наверное. Почему? Да так... хочется. А у тебя как, как жизнь молодая? Сережа замялся, потом спросил, не хочет ли Томик встретить в его компании Новый год? Тамара даже онемела от такой наглости - это что, с твоей кралей, в гости к вам прийти, что ли? Ах ты ко мне!.. А знаешь... не хочу. Так и сказала: не хочу. Как отрезала.

Тамара уснула, а во сне вошла в шершавые серые ворота и оказалась на кладбище, шла по нему уже много часов и думала, какое же оно огромное, неужели столько народу мертвые, ведь целый город! Крестов почти и не было - они не здесь, на той стороне, земля там прямо ощетинилась крестами. Под сухими листьями, сквозь землю, видно, как лежат покойники, в каждом трепещет, сияя, слабый огонек - тоненькая косточка-вилка. В воздухе пахнет сырой грибной прелью, земля под ногами чуть пружинит, мокрая, только что прошел дождь. Вокруг вьются, толкутся какие-то словно светящиеся мошки, только их мириады, они совсем крохотные. Она идет и идет. В глубине старого кладбища, где дорожки уже почти не различимы, гранитная плита извещает: здесь погребено семейство Гольденбергов. Может быть, раньше она стояла, вкопанная в тощую польскую землю, а сейчас почти совсем легла, придавила собой невысокий сиротский холмик. Общая фамильная могила - и поди теперь пойми, кто из Гольденбергов и вправду здесь, на старом почтенном кладбище, а кто зарыт невесть где, если вообще зарыт. Плита богатая, вся покрыта золочеными строчками, по полированному граниту вьется чугунный виноград - крепкая работа. Сверху на ней выбиты угловатые квадратные загогулины, а дальше в два столбца тянутся имена, фамилии, даты, длинный список. Пыльный полированный камень в потеках дождя, ветром набросало сухие листья, ветки, сучья, вокруг валяется всякий хлам, сухие букеты, пожухлые пластиковые венки - рядом помойка, ржавый бак, крашеный зеленым. Плиту заказал кто-то из уцелевших родственников, его имени здесь нет, внуки специально приезжали в Польшу из Америки, чтобы привезти и укрепить. А раньше была серая мацева, вся покрытая какой-то странной вязью. Куски ее валяются недалеко от помойки, там много таких серых, разбитых надгробий, какие-то перемазаны краской, часть выкрошилась совсем, обломки их свалены кучей и почти утонули в прошлогодней палой листве. Под ними, глубоко в земле горят еще чьи-то косточки, маячат сквозь слой листвы, земли и камней. Вся земля светится изнутри - и дорожки, и под деревьями. Особенно много огоньков под старыми липами. Она нагибается над плитой, проводит пальцем по чугунному винограду. Пятая строчка сверху. 5624 - 5664 (1864-1904) - Riva Goldenberg.

В воскресенье долго бродила по заснеженным дорожкам Коломенского, потом зазябла, свернула к рубленым домикам, погреться кофейком. Народу было порядочно, в избушке-кафешке уютно пахло блинами, Тома подумала и взяла к блинам медовухи - вкусная она у них там, ничего не скажешь, самое зимнее питье. Томе, растерянно стоящей с тарелкой, закивал какой-то мужик в дубленке, показал на свободное место за его столом - мол, присаживайтесь, дамочка, не стесняйтесь. И у него тоже была медовуха, и тоже блины с рыбкой - совсем как у нее заказ. Посмеялись совпадению, представились - его звали Игорь, - чокнулись за знакомство. И сразу стало так тепло от медовухи, от блинов, от белых деревьев и белых церквушек Коломенского, от детского визга на горке, начинается разговор. Вот так-то, Сережик, и имей в виду - очень даже может Томочка! И вот Тамара вставая, уронила шапку Игоря, лежащую на столе, бросилась ее поднимать, а Игорь машет рукой, мол все в порядке - и случайно опрокидывает Томин стакан с медовухой. И вот Игорь идет заказывать еще бутылочку, Томе и себе, а потом Тома говорит, что хотелось бы прокатиться с горки - сто лет уже не каталась... и отчего-то они вместе идут на горку, Игорь просит у веселой компании санки - потому что его дама хочет скатиться вниз. Боже, неужели она такая пьяная? Она садится на санки - круглую голубую тарелку, - и срывается вниз, в самую круговерть, ноги ее отчаянно взрывают белое полотно укатанного снега, она даже взвизгивает, но все же не опрокинулась - съехала вниз, посмотрела на жемчужно-серое небо, на детей, несущихся с горы, там высоко машет ей руками Игорь, семейство, одолжившее ледянку, - и Тома поднимается, раскрасневшая, хохочущая, пьяная от всего-то бутылки медовухи. Игорь возвращает санки, церемонно целует руку Томе, прямо поверх вязаных перчаток, доводит ее до метро. Тома некоторое время мучительно решает, как бы объяснить этому Игорю, что к нему она не поедет... да и вообще не надо бы этого, не такая она, чтобы так уж сразу... Но в метро они чинно расстаются, Игорь благодарит ее за чудесное знакомство, желает ей всяческих радостей, даже телефонами не обменялись, и слава богу. Все хорошо, что хорошо кончается. "Ну что, соседка, порезвилась? Жить легче стало?" И тогда Тамара вскрикивает, заливается слезами, на секунду ей кажется, что броситься под поезд - это просто прекрасно. И с ненавистью орет на сердобольного старичка, подошедшего узнать, что это с женщиной случилось. Она вскидывает руки, чтобы подоткнуть длинные волосы, и пронзительно кричит на весь вагон: "А тебя, маромой, кто сюда звал, все вы, шалавники, об одном только думаете, хрен ты бесстыжий!". Она стоит на платформе и в голос рыдает: "Господи, да за что же это мне, да когда же ты отвяжешься от меня, тварь, тварь, ненавижу тебя!". Дежурная по платформе на всякий случай, прохаживается неподалеку - кто ее знает, вроде, дамочка трезвая, одета прилично. Может, по телефону с кем говорит? Есть сейчас такие телефоны, которые в руках не держат, и не поймешь сразу, что перед тобой не псих.

Тамара Нафанаиловна постепенно успокаивается, кивает дежурной, доезжает до дома, надо бы поспать - завтра будильник заверещит в полвосьмого. Во сне ей видится, как она идет по летнему городу, в летнем каком-то платьишке и в легких сандаликах, только что был дождь, на плечи накинута кофта с розанами, идет вдоль серых стен. Мох покрывает полукруглые навершия нежно-зеленым. Дома вокруг сумрачные и полуобшарпанные. Она идет... откуда-то они идут, мостовая мокрая, между неровными булыжниками блестит вода - недавно прошел дождь. Что же там был такое, до этого? Ее спутник ругается - она куда-то пошла без спроса, чудом не заблудилась, и телефон не берет... и вдруг говорит: что ж это, Томочка, да вы ж поранились, ногу сбили! И вправду, на мизинце левой ноги небольшая ранка - слегка кровит, но это ничего, не больно. И ей весело, так весело! Она просыпается, улыбаясь.

Profile

karwell: (Default)
karwell

January 2014

S M T W T F S
   1234
56 7 891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 10:28 pm
Powered by Dreamwidth Studios