karwell: (снег идет)
[personal profile] karwell



Белая простыня колыхалась на ветру.  Тяжело хлопали мокрые края, капли срывались и падали на траву. Отжали, мягко говоря, неважно, зато выстирали на совесть - и ветер юлит, подкидывает набухшее по краям влагой льняное полотно. Чулки и рубахи свисают с натянутой между деревьями веревки, гудят пчелы, пахнет полынью и дроком. Шмель садится на край полотенца и неторопливо сосет влажную ткань. А в темной листве круглятся белые яблоки, наливаются, ждут августовских ночей, чтобы падать в траву.



Собственно, об этом-то и приходилось мечтать в неволе. О таких вот простых человеческих глупостях, о шмеле, о курице, что остановилась и поводит глупой рыжей головой... О каплях, что падают с уголка простыни. Его не обижали и не особенно утруждали. Кормили досыта, спал он в уюте и тепле, работа ему была по силам. Он ходил за конями, чистил их золотой скребницей, расчесывал длинные бледные хвосты и гривы... Он помогал раздувать огонь в кузне, подметал двор, отскабливал ржавчину с клинков, оттирал светильники от воска и масла. Его рана затянулась и давно уже не мешала ему, изо дня в день жизнь текла, как заведено. Добры ли были к нему хозяева? Зла в них не было - это точно. Они с равнодушным участием уделяли ему свое внимание, не стесняли его ни в питье, ни в пище, не препятствовали ему, когда он приходил на их праздники и смотрел, как их девушки танцуют в трепетном свете драгоценных фонариков. Он был диковинкой, но никто ему не удивлялся. Лишь однажды хозяин полоснул его как кнутом холодным взглядом - когда он попытался уйти в первый раз. Да он и был дурак дураком, когда проснулся после жутковатого целебного сна и впервые попытался встать на ноги. Тогда ему казалось, что если он украдет коня, то сможет ускакать отсюда, вырваться из-под жемчужно-серого неба. Он захлебнулся под этим взглядом, воздух вдруг стал ледяным и каменным, намертво стиснул горло, а ноги сами собой ослабли и подогнулись. Хорошо, что хозяин отвел взгляд раньше, чем наступила смерть от удушья. Но хорошо ли? По крайней мере, он мечтал умереть честной смертью, а не лежать навеки... непонятно где, задушенный чарами.


Говорить он не мог - то ли древнее ведовство заморозило его язык, то ли его речам не было места в этом мире, но ни слова он не произнес, даже наедине с собой, даже с конями. Что слова - его гортань вообще не издавала ни одного звука - ни песенки, ни простого мычания, - хотя  ему это совершенно не мешало. Музыка, что лилась тут по праздникам, хоть и была нежна и приятна для слуха, но не увлекала его в свою волну, это была чужая музыка. Плясать под нее было бы так же странно, как танцевать под соловьиное пение или подпевать ручейку. Он безмолвно исполнял все, что от него ждали, принимал то, что ему давали, а все остальное время пребывал в полудреме.


Мир вокруг жил своей жизнью, далекой от него. Однажды, впрочем, хозяин вошел к нему ночью. Они вышли из дома, сели на лошадей и помчались сквозь серую дымку. В первый раз он сел на одну из этих лошадей - хотя до того чистил их бессчетное количество раз, выводил из конюшни во двор, но во дворе высоких надменных коней принимали юноши-конюхи и уводили за ограду, а он возвращался обратно, перестилать солому, убирать нечистоты, пахнущие не нормальным навозом, а болотным мхом и голубикой. А сейчас они мчались вперед, и млечно-серый конь летел по узким тропинкам вслед за белым. Внезапно хозяин дернул поводья - и обе лошади остановились. Хозяин достал из сумки широкий шарф, завязал ему глаза этим шарфом. После тронул поводья - и скачка продолжилась. Никогда наяву он не смог бы и помыслить о том, чтобы мчаться по ночному лесу на полной скорости с завязанными глазами. Но в вечном своем равнодушном полусне он бы не удивился, даже если бы странные кони взмыли в воздух и понеслись по верхушкам облаков. Когда они вырвались на поверхность, оба коня летели на безумной, немыслимой скорости, ветер свистал в ушах, он внезапно продрог и осознал - ему давно уже не было холодно. Потом опять стало привычно, безотносительно тепло, хозяин протянул руку и снял с него шарф. Ему велели спешиться и идти следом. В доме, куда они вошли, было темно и тревожно, издали доносились стоны и редкие вскрики, словно через закушенные губы. Хозяин бестрепетно шел туда в сопровождении слуги. Он далеко не сразу научился узнавать, кто здесь слуги, кто господа, да это и вправду было нелегко - ни по одежде, ни по обращению они особенно не различались. Впрочем, слуги тоже относились к нему хоть и снисходительно, но так, как он сам бы вел себя по отношению к чужому прирученному, умному животному.  Таких, как он, пленников, здесь больше не было. Они подошли к маленькой двери. За дверью простонала женщина. Их женщина. “Войди к ней”, - приказал хозяин. Он, поколебавшись две секунды, открыл дверь и шагнул в комнату. Женщина металась на невысокой кровати, тщетно пытаясь найти хоть какое-то положение в пространстве. Она смотрела сквозь него почти остановившимися глазами и молча выгибалась, исхудавшие руки стискивали постель, волосы слиплись, дрожащие ноги раскинулись. Ее огромный живот ходил волнами. Он остановился на пороге, глаз не сводя с этого взбесившегося шара туго натянутой плоти, осознавая, что женщина совершенно одна, беспомощна и, скорее всего, скоро умрет вместе со своим ребенком, которому не суждено появиться на свет. Его охватил непереносимый страх перед этой роженицей, страх и отвращение к этому полунасекомому, чудовищу, внутри которого бесновалась бездна . Он сделал шаг и... прикоснулся к ее животу. Она взорвалась диким воплем - и в тот же миг в комнату вбежали, бросились к постели, он оказался в коридоре, роженица за дверью взвыла - и это был крик победы. Хозяин завязал ему глаза, когда они сели на коней, и сказал: “Ее взяли силой... один из вас”. Голос хозяина звучал странно. Он вспомнил свою первую попытку побега и порадовался, что глаза были завязаны. Вскоре ему опять стало зябко от быстрой скачки и ледяного ветра, он даже застучал зубами, но - странное дело, - от этого холода что-то запело в нем, словно он чуть-чуть воспрял от своего жутковатого полусна, как будто бы вязкий туман, висящий в его голове, на долю секунды отполз - и стало видно траву и плети колючей ежевики на обочине дороги...


Утром рядом с ним лежала новая рубаха и узорный пояс с золотой и серебряной нитью. Подарки были хороши, даже очень хороши, но лучше всего был тайный, запретный, дар, полученный украдкой, нечаянно. С этого дня он просыпался с одной мыслью: холодно! Там холодно! Так он начал готовиться ко второму побегу.


После того как он помог разродиться их женщине, ему стали многое разрешать. Некая пелена с его глаз и ушей частично спала, он внезапно понял, что щебет и мелодичный шум, издаваемый юными конюхами и прочими слугами, - вовсе не щебет, а речь, не менее внятная, чем голос его хозяина. Он не знал этого языка, но понимал, когда обращаются к нему. А главное - он почему-то перестал так уставать, тупая свинцовая тяжесть, приковывавшая его к земле, уменьшилась примерно вдвое. Работы было столько же, если не больше, но он справлялся с ней шутя, а все свободное время уже не спал с открытыми глазами, не смотрел в одну точку без мыслей в голове, а настойчиво пытался вспомнить еще хоть что-то.


Трудно вспоминать холод, когда вокруг постоянное ровное тепло. И ровный постоянный серо-жемчужный свет, он сменяется серо-синим, когда приходит вечер, а потом настает черно-лиловая бархатная ночь. На ветвях деревьев смутно белеют во тьме круглые серебряные яблоки, из окон льется ярчайший свет, а когда праздник, на поляне горят тысячи цветных фонарей, а ведь есть еще крохотные искры фонариков, девушки танцуют, грациозно покачивая ими. Ходят по поляне, как звезды... Он больше не придавлен сонной одурью, не падает замертво от усталости в своей каморке, как только хозяин отпустит его. Он видит красоту этой ночи, и этих яблонь, и этих фонариков, унизанных золотыми бубенцами. Видит - и до боли в висках вспоминает, что там было, там, где острый ледяной ветер, где зубы начинают стучать сами собой, а полотно рубахи не спасает от пронизывающей сырости. И где пахнет так странно и разнообразно. Однажды, когда хозяин вернулся, он увидел, что за стремя коня зацепился узкий полураздавленный листок. Листочек пах горько и тревожно, слишком тревожно для этого безмятежного места. Он закрыл глаза и втянул полузабытый запах. Этой ночью ему приснился дом, впервые за все то время, как он жил здесь. А еще ему приснилось легкое касание ладонью, девушка - он не видел во сне, кто она, - протянула руку и дотронулась до его лба. Он попытался разглядеть ее в смутном тумане, изо всех сил напряг глаза, прищурился - и проснулся. С той ночи он старался вспоминать самые мельчайшие детали - лавку, одежду, двор, - надеясь, что рано или поздно память сдастся и вернет ему два сокровища. Ее лицо. И его имя. Он не знал, как и зачем, но чувствовал, что должен найти эту девушку.


Очевидно, хозяин что-то почувствовал. Однажды он приказал ему подойти. “Прошел год с тех пор, как ты появился у нас, -  сказал он. - Я рад, что мы приняли тебя тогда. Оденься, выбери коня - и поедем”. Рубаха, которую ему дали на этот раз, была зеленая, как молодой мох, тонко вышитая серой и серебряной нитью, под стать оказались и новые штаны, рядом серебряными звездами мерцал наборный пояс, пряжку украшали искусно сработанные веточки яблони. Он знал, что там, в доме его памяти, у него никогда не было таких вещей. Но все же он предпочел бы всем дарам на свете один - вспомнить свое имя.


Кони под ними не ведали устали, и хотя такой бешеной скачки, как раньше, не повторилось, но у ворот замка они оказались почти мгновенно. Очевидно, был большой праздник. Хозяин распахнул дверь - сразу за дверью кипел огромный высокий зал, залитый сиянием драгоценных камней, светильников и всевозможных ламп и фонарей. В лампы было налито благовонное масло, и вся храмина благоухала цветами и травами. Потолки терялись в легкой дымке - кружевные каменные колонны уходили ввысь, смыкаясь где-то на безумной высоте. Столько народу он здесь не видел никогда. Цветные шелка одежд, звон золотых и серебряных украшений, сверкание самоцветов на миг ослепили его, от благовоний сбилось дыхание. Он невольно отшатнулся, хозяин нахмурился - и оба вступили в зал.


“Королева!” - тихо промолвил хозяин. И да, это была королева. Она вошла в зал легко, как ветер, и села на трон из белого камня, с трона сбегали, застывая складками, потоки зеленого полотна, затканного серебряными и золотыми цветами ветреницы, на серебряных узких листочках сияли капельки алмазов. За королевой кипенно-белой и нежно-зеленой волной следовал двор. Все в зале подходили поклониться властительнице, прекрасной и величественной. Подошли и они. Внезапно прежняя пелена глухого тумана опустилась на него. Музыка слилась в какой-то настырный щебечущий шум, цвета поблекли и смешались. Королева что-то спросила, хозяин почтительно отвечал ей... Он почувствовал, что сейчас упадет ничком, придавленный тяжестью непомерно огромного зала, толща воздуха под кружевными колоннами почти размозжила его, запах цветов сгустился в сладкую тошнотворную отраву. Хозяин провел рукой над его головой - и все прошло. Лицо его было мрачно. “Тебе оказана милость и честь, человек, - сурово сказал он. - Желаешь ли ты принести присягу нашей светлой королеве? Желаешь ли войти в ее свиту?” О, воздух, опять ставший чистым и прохладным!.. О, счастье, когда твое тело - это всего лишь твое тело, а не орудие неведомой и позорной пытки. Он судорожно кивнул головой - все что угодно, только не делайте больше так, только пусть на меня не обрушивается горой каменное ничто, не темнеет в глазах, не взрывается изнутри желудок. Все что угодно, любую присягу! Только отпустите меня отсюда! Он почти упал к подножию трона, не в силах отдышаться, хватаясь за сердце. Королева пронзила его серо-серебристым взглядом и приняла в свои прохладные руки его мокрую от испарины ладонь. “Я принимаю твою присягу сроком на семь лет!” - произнесла она голосом глубоким и звучным, во внезапной тишине эхо от ее слов прокатилось по залу. “Глупец, - прошептал хозяин, когда они отошли от трона и направились к пиршественным столам. - Жалкий дурак. Ты мог уже завтра покинуть нас!” Так ему не удалось бежать во второй раз.


Он вошел в свиту королевы. Стал ее живой игрушкой, домашним зверьком. Ему уже не надо было ухаживать за конями, работать по дому, напрягать мускулы в кузнице. Его взяли во дворец, праздничный зеленый наряд стал повседневной одеждой, а выходное платье было богаче и тоньше, чем даже у его бывшего хозяина. Королева любила брать его с собой на прогулку, среди изящной свиты он был неуместен и нелеп, как чертополох в изысканном букете, но таковы были его обязанности - повиноваться ее воле и прихотям. Он по-прежнему молчал, хотя его голос к нему вернулся. В первые же дни его новой службы королева призвала его к себе и протянула бокал золотистого настоя. “Ты все молчишь, человек! Ты молчишь с того момента, как появился у нас. Но эту беду легко исправить. Твой опекун, - так она звала хозяина, - твой опекун просил меня, чтобы я не делала этого. Скажи, ты желаешь вернуть свой голос?” Он отвел глаза в сторону. Голос... А вдруг, обретя голос, он вспомнит, как его зовут?.. “Выпей, - она качнула бокал, и на поверхность устремились крохотные пузырьки воздуха. - Выпей, человек, это развяжет тебе язык. Право, не знаю, зачем было томить тебя все это время?” Снадобье королевы на вкус было как болотный чуть забродивший  мед. Он выпил его с опаской, но ничего не произошло. Королева протянула руку и потрогала его горло - так девочка прикасается к жуку, чтобы узнать, отчего тот жужжит. “Что ты чувствуешь? - с любопытством спросила она. - Скажи мне! Скажи, как бы ты ответил своей человеческой королеве? Есть же у вас королевы!” Он поспешно опустился на колени и хрипло вымолвил: “Благодарю, государыня!”. Говорить он мог с трудом как будто горло его заржавело, язык покрылся мхом. Голос звучал грубо и хрипло, он пробивался откуда-то с самых низов... Странно, наверное, он должен был почувствовать себя счастливым - после года немотствования. А он стоял на коленях и думал - и это все? Зачем тогда ему вернули этот ненужный дар? Он так ничего и не вспомнил. Королева, смеясь, ушла, а он, коленопреклоненный, с пустым бокалом в руке, смотрел, не видя, и слушал, не слыша.


С возвращением голоса стало еще хуже. Порой он даже думал, что прежний его хозяин заставил его молчать из некоего странного милосердия. Говорить ему было не с кем, не о чем, только отвечать на вопросы своей госпожи. Но ей скоро наскучило грубое звучание человеческой речи, да он и не мог поддержать долгого разговора, что вился, как ручей в зарослях ирисов. Слишком много сил уходило на воспоминания.


Вот огород. Тугие стрелы зеленого лука вонзились в синее небо, в укромных уголках, где золотисто-рыжим заворачивается шелуха, дрожат капли росы. Одуряюще пахнет укроп на припеке. Из грядок вылезает репа и морковь, колышется багрово-зеленая ботва свеклы. Бобы сухо шелестят на своих палках-навивках... А вот мать шьет рубаху отцу, изношенная старая лежит рядом, ждет, когда ее залатают, заштопают, а то и вовсе перешьют для него. Он тогда обижался, что приходится ходить в обносках. Но вытертая, стираная-перестиранная холстина так приятно прилегала к телу.  А вот его друзья - из-за плетня торчат веселые рыжие макушки братьев-близнецов, друзья машут ему рукой - пошли, мол, будем ловить рыбу!. У них есть сестра. Он набрал ей в лесу земляники, нанизал на длинную травинку. Ей, а не матери и не братишке. Ягоды были отчасти недоспелые, но некоторые, самые лучшие, - красные, как ее платье. Она выходила в красном платье и развешивала во дворе белье - рубахи, чулки, полотенца... Землянику приходилось нести осторожно, чтоб не помять. А рыжие братья-задиры старались захватить, сплющить душистые ягодные бусы, дразнились женихом, а потом тот, то старше на три минуты, сказал: “Никогда ее за тебя не отдадут, даже не думай! Вы же нищие, что с вами родниться - так отец сказал! Да ты не горюй - она все равно противная, все девчонки противные”.


Семь лет... А что с ним будет после этих семи лет? И что сейчас с девочкой, которая развешивает белье на дворе? Девочка, которой он нес землянику, а потом младший из близнецов все же изловчился и смял ягоды, и он выбросил раздавленную полупустую низку в пыль.


Они с королевой выезжали из горы, и никто уже не завязывал ему глаза. Кони медленно ступали по тропинке, шуршала старая листва, королева брала его с собой, как берут на дальнюю прогулку дворового пса, отчасти для сопровождения, отчасти из милости - что ж ему все время сидеть на цепи. Ей уже давно были неинтересны мысли и слова человека без имени. Прогулки были долгие, скучные и молчаливые. Тем ошеломительней было, когда из куста орешника, с веткой рябины в руке навстречу им бросилась какая-то женщина и схватила за узду его коня. Он замер, конь рванулся назад, а женщина, ничего не видя перед собой, висела на удилах. Королева вскрикнула и обернулась к холму, но подмоги не было. “Годрик! Годрик! - бессвязно бормотала женщина, - я нашла! Я здесь!..”... “Марта”, - хрипло прошептал он, и воздух в его горле иссяк, перехваченный невидимой жестокой петлей. Он схватился за шею - и упал на сухую листву, на мягкую прелую почву, прямо под копыта. Конь заржал и шарахнулся в сторону, женщина обхватила упавшего, прижалась к нему. Королева в ярости смотрела, как задыхается ее человек, нарушивший слово, не сводила с него пылающих губительных глаз. Женщина взмахнула рябиновой кистью, как мечом разрубив пространство между ними. “Я забираю у тебя то, что мне принадлежит!” - выговорила она, словно затверженную наизусть молитву. “Забираешь - мертвого? Ну что ж, бери! - холодно улыбнулась королева. - Вы, люди, странные существа!” “Я искала Годрика так долго! Если он умрет, я заберу его мертвого. И похороню, как надо... И отец Адальберт отпоет его!” В тот же миг петля ослабла, Годрик, полумертвый, захрипел и обжег горло осенним острым льдом. Королева протянула руку - и Марта напряглась, как рысь перед прыжком. “Он клялся мне служить семь лет! Оставь его на этот срок и приходи потом!” Марта оскалилась и прижала к себе безжизненное тело: “Он клялся мне раньше, и на всю жизнь! Он клялся быть мне братом! А ты украла его! Он клялся мне первой!” “Что ж, - пропела королева, - тогда мне придется разорвать твое сердце. Я не крала его, ты лжешь! Его спас мой подданный, спас от верной смерти. А кто хотел убить его, твоего неверного клятвенника? Твои братья, Марта, и твой отец! Адсон и Лотарь убили его, а твой Годрик рассек ножом глаза Оддо. Из-за Годрика твой кровный брат остался слепым калекой. Из-за братьев твой Годрик попал ко мне. Ну что, Марта, ты рада этой правде?” Женщина всхлипнула и крепче сжала рябиновую кисть. “Смотри на него, Марта. Он всегда будет не от мира сего. Он забыл все, забыл свое имя, забыл тебя... Он холоден, как змея зимой, - ни жив, ни мертв! Оставь его: кто раз побывал в царстве смерти, тому земля - обуза!” Но Марта только мотнула головой и прижалась к Годрику губами. “И, наконец, посмотри на себя, женщина, - равнодушно сказала королева. - Такого ли мужа тебе надо? Такая ли жена нужна ему? Он жил со мной, слушал мой голос, ел с моего стола и пил из моего кубка. А ты... Ты не сравнишься со мной ни в чем. Он никогда не простит тебе, что ты - не я. Он будет неистовствовать и тосковать, как олень, запертый в хлеву. А ты - ты будешь рыдать и ненавидеть себя за свою глупую дерзость. Соглашайся с выбором твоего отца, Марта, соглашайся и отступись. А я награжу тебя за мудрый выбор, по-королевски! И тебя, и всех твоих потомков”.  Но чем дольше говорила королева, тем яростнее и веселее горели глаза Марты. Годрик застонал в ее объятиях, приходя в себя. “И что ты будешь делать с ним, полубезумным, навеки раненным памятью обо мне? Да еще и против воли отца? Как вы будете жить? Или ты надеешься, что у него есть золото и серебро, какие вы, люди, любите? Нет, у него нет ничего. Даже богатый наряд на нем - мой. Ты берешь его нагим, Марта! На позор себе, на горе и ненависть родне, на посмеяние всем вокруг. А ваш поп... Ну расскажи ему, что твой дружок присягал королеве под холмом! Вашей свадьбе не бывать!” Годрик, все еще в забытьи, тихо шепнул: “Марта...” и опять замолк.  “И все же он мой, - твердо сказала Марта. - Мой и всегда был моим. И никогда меня не забывал. Уходи! Я не боюсь твоей вражды!” “Тогда подойди ко мне, женщина! И получи из моих рук свою награду за храбрость!” Марта покачала головой - не выпуская из рук Годрика.  “Странные вы, люди, - улыбнулась королева еще раз, - но все же... Все же он забавлял меня все это время. И ты позабавила меня. Я не буду тебе врагом, женщина, ни твоим детям”. Она повернула коня и растаяла среди деревьев. Лошадь Годрика осталась стоять неподалеку. На траве лежал шелковый кошелек, его бросила королева-под-горой,


Годрик лежал навзничь на сухой листве, пока Марта, плача, разводила костер, чтобы хоть чуть-чуть согреть возвращенного из небытия. Он лежал, глядя в тусклое осеннее небо и видел, как его Марта, юная и тонкая, в красном платье цвета земляники выходит из дома... его дома... развешивает на веревке белье. И белое полотно трепещет, словно крылья. А Марта поднимается все выше и выше, к самому солнцу...

Date: 2013-07-30 07:59 pm (UTC)
From: [identity profile] dalmar.livejournal.com
елки палки какой кайф же

Date: 2013-07-31 08:20 am (UTC)

Date: 2013-07-30 08:04 pm (UTC)
From: [identity profile] magtelt.livejournal.com
И почему-то показалось, что за окнами уже октябрь.

Date: 2013-07-31 08:20 am (UTC)
From: [identity profile] karwell.livejournal.com
да что-то мне тоже это кажется... Может, с погодой что не так?

Date: 2013-07-31 10:54 am (UTC)
From: [identity profile] kroharat.livejournal.com
Ух ты!

Date: 2013-07-31 11:55 am (UTC)
From: [identity profile] karwell.livejournal.com
Играем дальше?

Date: 2013-07-31 11:58 am (UTC)
From: [identity profile] kroharat.livejournal.com
Абизательно! :)

Date: 2013-11-01 09:10 pm (UTC)
From: [identity profile] darkmeister.livejournal.com
Ну, круто и великолепно, как всегда. Впрочем, никто и не сомневался.
:)))
Page generated Sep. 23rd, 2017 05:36 am
Powered by Dreamwidth Studios